Дарья Литвинова – Холодное послание (страница 19)

– Суки вы, – устало сказала Дюкарева, ставя затейливую подпись. – Не люди, точно, волки. Ребенка бы не пожалели, мрази.

– Пошла вон отсюда, пока на нас твои блошки не попрыгали, – брезгливо сказал Вершин, забирая протокол и оглядывая ее с головы до ног. – Дюкарева, Дюкарева… ведь красивая баба, подстилкой не противно быть?

– Это вы тут – подстилки. Я радость людям дарю.

– Иди, Дюкарева! Радость ты наша…

– Вашей никогда не буду, – Дюкарева подхватила шубу и подошла к двери. – Денег у вас не хватит. Так и будете мозоли на ладонях сводить, да друг у друга сосать. Педерасты…

Она гулко хлопнула дверью раньше, чем Вершин сообразил, что ответить. Разозлившись, он снял было трубку, чтобы набрать дежурную часть и отдать приказ проститутку из здания не выпускать, но Калинин скривился: слишком мелко. Да и обращать внимание на все в их работе – неврастеником станешь, как только не обзывают оперов заблудшие гражданские лица, к какой матери только не посылают, и напасти желают – одна страшней другой, половина бы сбылась – все сотрудники РОВД перемерли бы. А тут – мелочь такая…

– Пойдем к главному педерасту, – сказал Арсений, поднимаясь из-за стола. – Сосать. Чтоб разрешил ходатайствовать об обыске у Ильясова…

Перетятько Людмиле Александровне исполнилось тридцать лет, и восемь из них она была замужем. Начиналось все красиво – свадьба, поцелуи, пышное платье, трехъярусный торт; подарок от ее родителей – поездка на двоих в «столицу влюбленных»; подарок от его родителей – однокомнатная квартира в центре города. Июньская невеста с сияющими глазами, заботливый и нежно-рассеянный жених, синее море, желтый песок…

Романтика закончилась довольно быстро.

Еще в детстве Людмила усвоила одну простую истину, а именно – закон равновесия: если где-то убывает, то где-то прибывает. И наоборот, соответственно. В семье она был старшей дочерью, и, хотя разница с младшенькой была всего-то в семь лет, с рождением сестры Людмилиных мать с отцом словно подменили. До этого Людочку носили на руках, баловали, мама сидела по вечерам с ней, пока дочка не засыпала, папа читал интересные сказки и часто брал с собой на работу – он был объездчиком, и Люда уже в семь лет умела держаться на лошади. Правда, лошадь была соответствующая – индифферентная ко всему, кроме еды и сна, ленивая Букашка, названная так из-за невысокого роста. Людмила с пяти лет ходила к репетитору по французскому языку, с шести – в художественную школу; неумелые рисунки вставлялись в рамочки и вешались на стены. Ее ни разу не наказывали, не повышали голос, только ласково журили.

До определенного момента детство у нее было даже слишком счастливое, если применимо понятие слишком к этому святому слову – детство, которое само по себе должно непременно обязано означать: счастье.

Другое дело, что часто оно означает совсем другие вещи…

Когда родилась сестра, Люда обрадовалась. Как-то было заведено у них в традициях, что в семьях двое-трое детей, а у деревенских родственников – и больше, что разница у них от года до пятнадцати, и такое бывало, и все друг друга любят. Это же прекрасно, когда появляется еще один, пусть крохотный, член семьи. И не так одиноко потом выросшим детям… Однако в случае с ее семьей рождение младшей сыграло злую шутку со старшей. Может быть, оттого, что мать едва не умерла на каталке от – кто бы мог подумать! – разыгравшегося аппендицита, боль от которого она приняла за предродовое состояние, может быть, потому что сама сестра родилась недоношенной и с травмой при родах от наложения, вот еще дикость, щипцов, и ее долго выхаживали, материнский инстинкт стал полностью направлен на нее. О Люде забыли. Если она ушибалась, падала, царапалась, обжигалась, мать ее игнорировала – как с чужим человеком, посочувствовать можно, но ахать и пытаться помочь не хочется. Отец, слишком измученный периодом, когда едва не потерял и жену, и дочь, тоже носился вокруг двух своих «девочек», как наседка, начисто забыв о третьей. Мать Людмилы стала очень боязливой, капризной, да и сестричка постоянно болела, и все внимание уделялось только ей.

Однажды произошла беда – Люда, которая с тех пор ходила в художественную школу одна, попала под машину. Одного часа занятий не было из-за праздничного дня Восьмого марта, и они с подружкой решили погулять по аллейке. Начали баловаться, прятаться за кустами самшита – вот и не заметили серенькую, самого травмоопасного цвета «копейку». Люда выскочила из-за куста под колеса. Удар получился несильным, отчего худенькую девочку не отбросило в сторону и не кинуло на капот; она попала именно под машину, колесом ей передавило руку, да и представьте себе восьмилетнего ребенка под урчащим чудовищем, которое только что ударило его в живот и подмяло под себя. Люда даже кричать не могла, потому что горловые связки словно парализовало; кричала во весь голос подружка. Фактически водитель виноват не был, поскольку расстояние, на котором ребенок выскочил на дорогу, не позволило бы избежать ДТП даже при феноменальной скорости его реакции, а тут обычный, уставший после трудового дня закройщик, набегавшийся по магазинам за подарками семье. Юридически он тоже ответственности не подлежал: судебная практика в данной ситуации предусматривает наказание, только если он видел помеху на дороге, так как в любом случае при появлении в поле зрения малолетнего ребенка внимание надо удваивать, а скорость снижать. Люду же разглядеть за плотной изгородью кустов возможным не представлялось. Но у водителя было трое своих, правда, мальчишек, но одного возраста с пострадавшей, да и человек он был хороший, поэтому не только отвез Люду в больницу, но и разыскал ее родителей – на телефоны они не отвечали, навещали гостей, – а в последующем оплатил все лекарства. С женой, перепуганной полненькой поварихой, закройщик неделю, пока Люда поправлялась в отделении, передавал девочке фрукты (от себя повариха добавляла выпечку, что хватало на всю палату), а потом еще и принес родителям крупную сумму денег – подзанял, да еще продали телевизор. Родители денег не взяли, тоже понимали ситуацию. Но смысл беды был не в этом. Услышав о том, что девочка попала под машину, отец сперва побледнел и спросил, жива ли она, что сломано, а потом, узнав, что у нее только стресс и сильные ушибы… не стал портить праздник жене, и в больницу они пришли только на следующий день, девятого. Как ни звонили им врачи отделения, как ни стучался в дверь по указанному Людой домашнему адресу закройщик – уехали с ночевкой к родственникам, взяв с собой маленькую дочку.

Какой скандал закатила по этому поводу бабушка, Людмила вспоминала с неохотой.

Крику было столько, что, кажется, цыганский табор показался бы тихой лекционной аудиторией. Бабушка чуть с ума не сошла, когда сын позвонил ей и сообщил о травме внучки. Она лично виделась с закройщиком – «очень, очень приличный человек, не чета вам, двум моральным уродам!»: бабушка семнадцать лет проработала в милиции и в выражениях к старости стесняться перестала, если видела несправедливость. С внучкой в палате она ночевала с тех пор, как только узнала о трагедии, – тихонько ляжет на свободную койку и смотрит, чтобы пять малышей, кто с перевязанной ручкой, кто с ножкой в гипсе, спали спокойно: водички подаст, по голове погладит, а если проснулся посреди ночи – сядет рядом и расскажет сказку. Палата рыдала, когда Люду выписали, да и матери детей, которые в больнице ночевать не хотели: надо ведь взамен санитаркам помогать, полы в палате мыть, – были расстроены. Бабушка с полами справлялась прекрасно, а с детьми – еще лучше.

Вот после выписки и пошел разнос; сын был нещадно выпотрошен в душевном плане, настолько, что год после этого распределял внимание между двумя своими дочками, только потом опять все вернулось; не стало бабушки, не стало строгого, любящего контролера. Невестка… Невестка ей – чужой человек, только и всего, что мать любимых внучек, и уж если ее дома не воспитали, то не ее это дело, вроде как та все равно ее упреки не воспримет; но бабушка и тут нашла лазейку. Вызвала Людмилину мать на нейтральную территорию – общую дачу строил дед, но родители Люды тоже вложились почти в половину стоимости. Поговорила без эмоций, протокольным языком. Потом ее увезли в больницу с гипертоническим кризом, но своего бабушка добилась: любить, как прежде, мать старшенькую не стала – естественно! любовь – не рабочий регламент, насильно не заставишь, – но заботиться начала, как и о младшей, только вот последней все от сердца, с улыбкой, а первой – сквозь зубы. Опять же, до бабушкиной смерти…

А потом все покатилось, покатилось, как снежный ком. Младшая уже разговаривает, а Люда в этом возрасте еще пузыри пускала. Младшая уже читает, а Люда в этом возрасте двух слов связать не могла, блеяла что-то странное. Младшая уже на пианино пальчиком ноты складывать в строки пробует, а Люда в этом возрасте… Как будто не было ее успехов во французском, ее рисунков, которые давно были сняты со стен и вынесены на помойку, чтобы не забивать шкафы. Младшая – как куколка, старшая – как пугало. Младшая ласковая, старшая бука. Младшая худая, старшая толстая. А будешь тут пугалом, букой, толстой, если новые вещи, вкусные, невиданные фрукты, внимание и любовь родителей, забота и нежность – все ей, этому новому существу, которое уже в три года прекрасно улавливало все оттенки семейной жизни и с наслаждением ябедничало родителям о старшей сестре, частенько привирая, в чем мать не разбиралась, – наказана, и баста. Младшая лгать не умеет, а старшая – ну такая пройдоха растет!