Дарья Куйдина – Роковая страсть ведьмы и инквизитора (Часть 1) (страница 3)
Выдернув руки из воды, Изольда резко выдохнула. Сердце колотилось в груди пойманной птицей. Нужно быть осторожнее. Вдвойне, втройне осторожнее. Она посмотрела на свое отражение в мутном зеркале. На нее смотрела молодая женщина с темными, как вороново крыло, волосами, и глазами, цвет которых менялся от серого до глубокого зеленого в зависимости от света и настроения. Красивая? Возможно. Но красота для ведьмы – это тоже проклятие. Красота привлекает внимание, вызывает зависть женщин и похоть мужчин. А отвергнутая похоть легко превращается в обвинение в колдовстве. Сколько их было сожжено только потому, что отказали какому-нибудь вельможе или священнику? Изольда специально носила бесформенные платья серых и коричневых тонов, прятала волосы под плотный чепец, мазала лицо золой, чтобы казаться бледнее и невзрачнее. Она тушила свой внутренний свет, чтобы не ослепить тех, кто привык жить во тьме.
Но ночью, наедине с собой, она могла сбросить эту личину. Она расплела косу, и волосы тяжелой волной упали на плечи, закрывая спину. Она провела ладонями по лицу, стирая усталость и маску покорности. В ее движениях появилась грация дикой кошки, сила и уверенность. Она взяла со стола колоду карт – старых, потертых, нарисованных вручную на плотном картоне еще ее прабабкой. Таро. Это был ее инструмент диалога со Вселенной. Церковь называла их "картинками дьявола", но для Изольды они были ключами к пониманию реальности. Она перетасовала колоду, чувствуя, как карты нагреваются в ее руках, отвечая на ее энергию.
"Что ждет меня?" – мысленно спросила она, вытаскивая одну карту. Аркан лег на стол рубашкой вниз. Она перевернула его. "Башня". Изольда замерла. Башня, поражаемая молнией. Разрушение старых устоев. Крах привычного мира. Внезапные перемены, которые невозможно предотвратить. Это была одна из самых грозных карт в колоде. Она не означала смерть, но она означала конец жизни в том виде, в каком она ее знала. Стены, которые она так старательно возводила вокруг себя – стены лжи, скрытности, безопасности, – скоро рухнут. Молния уже занесена.
Она попыталась вытянуть поясняющую карту, чтобы понять, откуда придет удар. Пальцы дрогнули. Вторая карта легла поверх первой. "Дьявол". Изольда отшатнулась от стола. Дьявол в Таро редко означал саму нечистую силу. Чаще он говорил о зависимости, о цепях, которые мы куем сами, о страстях, порабощающих волю, о материальном искушении и темной стороне души. Сочетание "Башни" и "Дьявола" было пугающим. Это предвещало катастрофу, причиной которой станет непреодолимая страсть или роковая зависимость. "Кто это будет? – шептала она в пустоту. – Кто разрушит мою башню? И кто станет моим дьяволом?"
Ответ не приходил, но холод внутри усилился. Она вспомнила рассказы матери о том, что у каждой ведьмы есть своя "роковая развилка". Момент, когда судьба предлагает выбор без выбора. Иди направо – погибнешь, иди налево – потеряешь себя. Казалось, она подошла к этой развилке вплотную. В тишине ночи вдруг раздался далекий, но отчетливый звук. Стук копыт по брусчатке. Не одинокой лошади, а целого отряда. Звук приближался, нарастал, эхом отражаясь от каменных стен узких улочек. Изольда погасила свечу и снова метнулась к окну. Внизу, по главной улице, ведущей к ратушной площади, двигалась процессия. Впереди ехали всадники с факелами. Огонь выхватывал из темноты гербы на плащах – черно-белый щит с красным крестом. Доминиканцы. Псы Господни. Орден проповедников, чьим истинным призванием стала охота на людей.
Сердце Изольды сжалось в ледяной комок. Они приехали не просто так. Такие процессии не устраивают ради рутинной проверки. Это была демонстрация силы. В центре кавалькады ехала простая, закрытая повозка, но от нее исходила такая волна тяжелой, авторитарной энергии, что Изольде захотелось закрыть окно и спрятаться под одеяло, как маленькой девочке. Но она смотрела. Она должна была знать врага. Повозка остановилась недалеко от площади. Дверца открылась, и на мостовую ступил человек. С высоты своего окна она не могла разглядеть его лица, видела лишь высокий силуэт, закутанный в темный плащ. Но в тот момент, когда его сапог коснулся камней города, Изольда почувствовала физический толчок, словно невидимая волна ударила ее в грудь. Человек поднял голову. Он не мог видеть ее – она была в темноте, за занавеской, на высоте третьего этажа, – но он смотрел точно на ее окно. Это длилось мгновение. Секунду, за которую можно прожить жизнь. Она почувствовала на себе этот взгляд – не глаз, а сознания. Холодный, пронизывающий, изучающий. Взгляд хищника, который почуял запах добычи, но пока не понял, откуда он исходит.
"Он здесь, – прошептала она, и голос ее дрогнул. – Разрушитель пришел".
Она отпрянула от окна, задернула плотную штору, словно кусок ткани мог защитить ее от той силы, что вошла в город. Руки дрожали. Карты на столе все еще лежали открытыми. "Башня" и "Дьявол". Теперь она понимала. Ее мирное, тихое существование в тени закончилось. Начиналась буря. И в центре этой бури будет стоять он – тот, кто приехал очистить этот город огнем. Изольда легла в постель, но сон не шел. Она лежала с открытыми глазами, слушая дыхание старого дома. Скрипнула половица, зашуршала мышь, ветер ударил веткой в ставни. Мир был полон звуков, но теперь в каждом из них ей слышалась угроза. Она думала о своей природе. Почему так устроено? Почему дар чувствовать жизнь, лечить, понимать язык трав считается грехом? Разве Бог, создавший этот мир таким сложным и прекрасным, хотел, чтобы люди жили в страхе и невежестве? Или это люди, в своей гордыне, решили, что знают волю Бога лучше, чем он сам?
Ведьмовство для нее было не религией, а физикой. Она знала, что все в мире связано невидимыми нитями. Если дернуть за нить здесь, отзовется там. Если причинить боль живому существу, эта боль вернется к тебе бумерангом. Если послать любовь, она тоже вернется, но, может быть, в другой форме. Инквизиторы называли это ересью, потому что это знание делало человека свободным. Свободным от церкви, от посредников, от страха перед посмертным воздаянием. Ведьма знала, что ад и рай – это не места на карте, а состояния души, которые мы создаем сами здесь и сейчас. Инквизиция же торговала билетами в рай, требуя за них плату послушанием. Изольда была конкурентом этой монополии. Опасным, неуловимым конкурентом.
Она перевернулась на другой бок, пытаясь найти удобное положение. Внутри нее, в районе солнечного сплетения, где жил ее дар, разгорался странный огонь. Это был не страх, а что-то другое. Возбуждение? Предвкушение битвы? Азарт? Она никогда не вступала в открытое противостояние. Ее тактикой всегда было бегство и маскировка. Но сейчас, после взгляда незнакомца на площади, она почувствовала странное желание не прятаться. Желание посмотреть ему в глаза вблизи. Узнать, кто скрывается под этой броней веры. Это было безумие, самоубийственное любопытство, продиктованное той самой картой "Дьявол". "Ты играешь с огнем, дочь Луны, – сказала она сама себе. – И этот огонь не такой, как в твоем очаге. Он не греет, он пожирает".
Утро наступит через несколько часов. Изольда знала, что оно будет другим. Воздух в городе изменился. Баланс сил нарушен. Завтра на рынке все будут говорить о прибытии инквизиции. Завтра начнутся первые аресты. Завтра ей придется надеть свою маску еще плотнее, улыбаться еще смиреннее, кланяться еще ниже. Но сегодня, в последние часы этой ночи, она позволяла себе быть собой. Она закрыла глаза и начала мысленно плести защитный кокон вокруг своего дома. Она визуализировала стены из серебристого света, непроницаемые для злых взглядов и черных мыслей. Это была ее крепость. Единственное место на земле, где она могла дышать полной грудью. Но глубоко внутри она знала: никакие стены не устоят, если враг уже внутри. А враг был не только на площади. Враг был в ее собственном интересе, в том странном магнетизме, который возник в момент их незримого контакта. Судьба уже начала ткать полотно их истории, и нить Изольды уже переплелась с нитью палача. Узел завязан. И развязать его можно будет только мечом. Или огнем.
Глава 2: Пс Господень
Рассвет еще не коснулся шпилей собора, а в келье уже царила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только перед началом великой битвы или перед казнью. Конрад фон Вебер открыл глаза ровно за час до утрени. Ему не требовались ни бой часов на городской ратуше, ни крик петухов, чтобы пробудиться; его внутренний хронометр, отлаженный десятилетиями суровой монастырской дисциплины, работал безупречно, как сложный механизм пыточного колеса. Первым чувством, ворвавшимся в его сознание, была боль. Привычная, родная, почти ласковая боль, ставшая его единственной верной спутницей за эти годы. Власяница – грубая рубаха из жесткой козьей шерсти, которую он носил под сутаной, не снимая даже на время сна, – за ночь впилась в тело сотнями крошечных иголок. Каждое движение, каждый вдох отдавались зудом и жжением, напоминая о бренности плоти и о том, что покой – это удел мертвых, а удел живых воинов Христовых – вечное бдение.
Он поднялся с жесткого деревянного ложа, напоминавшего скорее гроб, чем постель, и босыми ногами ступил на ледяной каменный пол. Холод мгновенно пронзил стопы, поднялся вверх по жилам, заставляя мышцы сокращаться в невольном спазме, но лицо Конрада осталось неподвижным, словно высеченным из гранита. Он не искал тепла. Тепло расслабляет, тепло убаюкивает бдительность, тепло – это ловушка дьявола, который всегда приходит в обличье комфорта. В этом мире, где люди продавали душу за мягкую перину и сытный ужин, он выбрал путь ледяного ветра.