Дарья Комиссарова – Осмос (страница 12)

Тем же вечером вновь унесена в небытие. Страшно сказать, но я полностью привыкла к путешествиям. Все чаще и чаще со мной творилась вся палитра местных ужасов. Рисковала поселиться там навсегда. Поначалу я предчувствовала падение в бездну кошмаров: меня тошнило, на сердце кошки скребли, появлялась головная боль и что-то вроде судорог, но со временем организм ко всему привык. Чуяла приближение мерзопакостной туши Никлеона лишь за несколько секунд до полного погружения, и возвращение было малоощутимо: легкое недомогание, мутило. Не то что в первый раз, когда после странствия слегла с лихорадкой. Однажды мне довелось застрять в лифте: еще в раннем детстве, когда только-только научилась дотягиваться до кнопки своего этажа и ездить самостоятельно. В тот день я была одна, поднималась домой после продленки. Двери лифта, заговорщицки кряхтя и скрипя, захлопнулись, а через секунду кабина неподвижно повисла между этажами, словно муха в паутине. Выключился свет, шум поднимающегося механизма стих, все вокруг замерло. Я оказалась в кромешной тьме – маленький, еще не успевший испугаться ребенок. Так ясно помню ощущение того, что стены раздвинулись – я перестала понимать, где нахожусь, словно стояла с завязанными глазами посреди бескрайней пустоты. Я не видела границ, и казалось, что их вовсе нет. Детское воображение тут же дорисовало картину… До сих пор уверена, что именно так выглядит одиночество. Сумеречное море из колосьев ржи, выплясывающих на ветру. Там со всех сторон одновременно дул ветер, теплый, но мурашки скакали по коже. Видела все каким-то иным зрением, как будто со стороны: даже себя, стоявшую в самом центре. Взгляд пробегал по колосьям на мили вокруг, и позади была только эта пашня, а впереди крутой обрыв. Скалистая строгая бездна. Там было тихо, действительно тихо, не было запахов, вкусов, ярких цветов. Серо-желтый отлив колосьев ржи и тяжелое синее небо. Без звезд и без солнца. Но самое главное – там не было ни души. Не было защитников, не было смысла кричать, никто не пришел бы. Не было смысла бежать, прятаться, даже существовать. Я обманом была похищена из собственного дома – и теперь стала заложницей одиночества. Оставлена до конца времен стоять посреди ржаного поля и быть уязвимой. Местный ветер был коварен, он мог в любую секунду принести опасность, а я была словно вкопана в землю, не пошевелиться. Бессилие. Сглотнула страх, нашла силы вытянуть руки и нащупать стены – только тогда виденье исчезло и я завопила как резаная.

– Мама, мама!

Никто меня не слышал; не знаю, сколько я там просидела – час, два, может больше – пока соседка не вышла на вопли, и уже на ее крик не сбежались все домашние. Меня вытащили очень оперативно. Папа прижал к себе и не отпускал целый день. Но даже в его родных объятьях я не смогла отделаться от страха быть одной во тьме. С тех пор я всегда поднимаюсь пешком.

Вот и сейчас, карабкаясь по ступенькам, ощутила, что лестница вероломно больше не вела в теплую обитель. И без того темная и грязная парадная превратилась в резиденцию мрака и хаоса. Вдыхала спертый, тяжелый воздух пристанища своих страхов. Стараясь не прикасаться к разодранным, будто изъеденным неизвестными каменными червями стенам и местами отсутствующим перилам. Развернулась на 180 градусов и принялась спешно спускаться вниз. Внутренний голос бодро читал ободряющие мантры. В помещении всегда хуже, чем на улице. Проверено неоднократно. Исключеним было только кафе, единственное найденное мной более-менее обитаемое в этом зловонном Никлеоне место. Идти, конечно, было сложно, почти вслепую прокладывала себе путь среди сгустков тяжелого холода. Ботинок, касаясь очередной ступеньки, словно ошпаривал ее, та в свою очередь начинала по-змеиному шевелиться. Похоже, поверхность отталкивала меня или, может быть, о чем-то угрожающе предупреждала. Иногда толчки были настолько сильные, что передавались от ног – пробегая по костям, как разряд тока – до самого черепа. Море физической боли изливалось на тело каждый миг.

В голову вдруг пришла навязчивая идея выяснить, что находилось на месте моей квартиры. Любопытство кошку сгубило. Остатки инстинкта самосохранения вежливо поинтересовались у сознания, подходящее ли время для безрассудной отваги и бабского любопытства? Неизвестно, сколько еще я смогла бы продержаться почти без воздуха в кромешной темноте. Не лучше ли было скорей убраться отсюда, пока сердце еще работало и легкие принимали ядовитый кислород? Шансы выбраться с каждой минутой стремились к нулю. Необходимо было принять решение. Заветная дверь была полутора этажами выше. Что там: освобождение или верная кончина? Ругая себе гнусными словами, сделала обратный разворот. Почувствовала, что мышцы вот-вот лопнут, во рту поселился металлический привкус. Вслепую направилась вверх. Шаг-удар, шаг-удар, здешняя атмосфера била меня по всему телу сразу: почки, печень, селезенка. Витало ощущение, что вес воздуха утроился. Давление росло и росло – полная иллюзия пребывания на глубине метров двадцати под толщей воды.

Силы находились на исходе. Все отчетливей слышны были призрачные голоса обманчивой тишины. Они гнали прочь. Были ли это гипоксические галлюцинации, а может здесь и вправду заговорили стены? Мир отвергал меня, как, впрочем, и я его. Так что ж за черти снова и снова сталкивали нас вместе? Что не давало мне убрать отсюда свои кости? Чертова загадка. За ключ к ней я расшибала лоб о бетонный воздух, пробираясь дальше и дальше по жестокому лабиринту лестничной клетки. Упала на четвереньки, вытянув рукава, чтобы не прикасаться пальцами к полу. Тошнота не давала сглотнуть слюну, знакомые с детства очертания расплывались в окутавшей глаза пелене. Ползла по памяти, стараясь как можно реже вдыхать гадкий газ. Желудок выворачивало наизнанку, а ноги задеревенели, почти совсем парализовало. Закованная во внутренние кандалы, я больше не могла сдвинуться с места ни на миллиметр. А до заветной цели оставалось еще дюжины полторы ступеней. В изнеможении упала. Моя туша улеглась посреди лестничного прохода в самом опасном месте Вселенной. С расслаблением мышц пришло облегчение. Вибрация от здания стала похожа на удары тупым ножом. Плоть больше не принадлежала мне, валялась, как мешок с гвоздями, и я уже закрыла глаза. Будь что будет. Словно ответ, послышался сильный скрежет, гул, эхом разносящийся по всему зданию. Звук шел сверху, сердце мое билось как ошалелое. Стали раздаваться прерывистые удары. Громче и громче. В этом доме были постояльцы, и один из них шел прямо ко мне, брошенной без сил на ледяной поверхности. В этот миг для меня ничего не существовало. Только я и тот второй, кто в здании. Ужас, отвращение, холод, боль, тошнота, судорога, горечь – все это испарилось. Было всего одно дело – спасти свою жизнь, любой ценой. И все, что я могла – это добраться до своей квартиры первой. Как бешеная вгрызлась в эту мысль. Не чуя ничего, ползла ступень за ступенью. Все мое существо было подчинено единому устремлению. Одежда цеплялась за неровности в камне, прилипала и оставалась там лоскутами. Ноги без движения волочились сзади, кровь прилила к голове, глаза вылезли из орбит, я безрезультатно пучилась в темноте. Оказалась почти у самой двери. Она должна была быть совсем иной, но уже не важно. Шаги были слышны в нескольких метрах. Потянулась к почерневшей ручке, навалилась изо всех сил. Конечно. Было заперто.

Какая-то мышца внутри меня оборвалась.

Мой труп покоился на месте неоправданных надежд. Каждая клеточка съежилась в пять раз, мечтая стать незаметной. Я вся превратилась в уши, фиксирующие ровные шаги незваного гостя на безжалостно малом расстоянии. Замерла. Не дышала вообще. Вся теперь была отдана на милость этой твари. Пусть ест меня, убивает или еще что-нибудь похуже: ничем не могла помочь себе, нигде было не найти убежища. Звук прекратился, шорох и тишина. Он остановился прямо надо мной. Презрительный взгляд создания проходил сквозь одежду, до самой кожи, обжигая ее. С полминуты стоял, смотрел, предвкушал, смаковал момент. Протянул костяные лапы, прижал меня к мерзопакостному своему тлеющему телу. В нос било нестерпимое зловоние, не сопротивлялась. Его правая ладонь проскользнула под куртку, обвив мой голый живот. Никогда ни до, ни после ничего отвратительнее и страшнее со мной не случалось. Он потащил меня на широком своем плече, и последнее, что я запомнила, это трение грубого сукна о мою щеку. Отключилась.

С трудом открыв глаза, влажные от слез, нашла себя несколькими этажами ниже, валяющейся на полу в прокуренном подъезде. Конечности, вывихнутые, даже не болели – жалобно скулили. Чувствовала, что кожа вся разодрана в лохмотья. Спина натерта на мелкой терке. Этот мирок как никогда был близок к завершению своего намерения – моей полной и необратимой ликвидации, но все же передумал. Волк ушел, раздумав сдувать соломенный домик поросенка. Могло ли быть, что Никлеон послал своего мертвеца спасти остатки меня? Что если Клара была права – я нужна ему? Я нужна. Эта фраза, как свежайшее пирожное, таяла на языке. Я нужна.

И в тот день я разревелась так, как никогда не рыдала. Слезы тщетно пытались очистить меня от въевшейся гнили. Теперь я сама пропиталась тленом. Переродилась в издыхающую падаль. Ни мылом, ни кислотой было не вывести смрад, который обосновался внутри, составлял часть моего естества. Я была всего лишь диким зверьком в лапах хищника. Чувствовала смерть. Она была уже не рядом, она была во мне. Мелкие острые осколки стекла плавали в желудке. Яд разъедал все кишки. До каждой складочки, до самого дальнего уголка органов доходила пульсация боли и омерзения. Скрутившись под душем, я вымывала пыль Никлеона из каждой ранки, выковыривала из-под кожи. Меня просто выжгли из нормального движения жизни. Оборвали естественный ход вещей и ткнули носом в пакость, в противное природе и людям загробное чистилище. Зачем? Чья это была забава? Как могло такое место существовать вопреки красоте, гармонии, жизни, наконец? Эта зараза, эта болезнь, разъедавшая кожу, – она была во мне, я знала, я чувствовала. Мне было противно, до тошноты омерзительно собственное тело. Моя кровь была теперь другая, не как у всех людей. Как бы я хотела промыть себя изнутри: каждую мышцу, косточку, клеточку! Как бы я хотела перестать быть частью мерзости под названием Никлеон! Это было хуже СПИДа, гангрены и чумы. Все тело было противно природе. Я и была та самая мерзость, пакость, от которой всем следовало шарахаться и стыдливо отворачиваться.