Дарья Кочерова – Тени заезжего балагана (страница 87)

Надсадное дыхание отца обжигало щёку, но отодвинуться Уми не могла, как и пошевелиться. Что ведьма сотворила с ней? Неужели остаток жизни ей суждено теперь провести вот так – недвижимой и безмолвной, словно те жуткие куклы?..

У одного из шатров отец остановился, опустил Уми на землю и склонился над её рукой. Затрещала ткань – похоже, отец оторвал кусок рукава от своей рубахи и принялся почти вслепую перебинтовывать всё ещё сочившуюся кровью проклятую метку.

– Потерпи ещё немного, – твердил он, неловко перевязывая ткань. – Надо остановить, надо…

Мелькнула очередная вспышка молнии, озарившая окрестности. Лишь благодаря ей Уми увидела, как в их сторону кто-то приближается. Предупредить отца она не могла, но Итиро Хаяси и сам почуял, что больше в этой части балагана они не одни.

Очередной грохот разъярённой стихии разнёсся над их головами, а дождь всё не начинался, словно выжидал чего-то. Гром затих, и в повисшей напряжённой тишине Уми услышала, как щёлкнул курок. Отец готовился встретить любую опасность, от кого бы они ни исходила.

Но, хвала Владыке, это оказался не враг.

– Оябун, – прежде Уми никогда не слышала, чтобы в голосе Ёсио сквозило такое отчаяние. – Я нигде не могу найти Уми! Неужели ведьма…

Отец выдохнул. Зашуршала рубаха – похоже, убрал револьвер обратно в кобуру.

– Она здесь, – бросил он. Уми услышала, как Ёсио опустился рядом. Горячие и шершавые пальцы обхватили её – холодные и неподвижные.

– Я должен вернуться туда. А ты увези её. Сейчас же. Понял меня? Головой своей отвечаешь.

Ёсио ничего на это не ответил: может, кивнул, а может, Итиро Хаяси и не нуждался в словах. Ёсио подхватил Уми. Она и не подумала бы, что руки его окажутся такими же сильными, как у отца. Надёжными. Тёплыми.

Молния выхватила из тьмы глаза Ёсио – они показались Уми чернее неба, которое всё никак не могло разразиться ливнем. На залитом кровью лице ярче обычного выделялся кривой шрам. Чья это была кровь – самого Ёсио или же того, кто осмелился встать у него на пути?

Отец ничего больше не сказал. Лишь коснулся щеки – пальцы горячие, чуть дрожащие, как марево над костром, – и тяжело зашагал обратно. А Уми даже не смогла повернуть головы и проводить его взглядом. Не хватило сил, чтобы окликнуть, спросить, о чём говорила колдунья, о каком предательстве – его и сбежавшей когда-то матери. Умом понимала, что сейчас не время для подобных вопросов. Но сердце жаждало знать правду, вопреки всему.

Вскипали на глазах жгучие слёзы застарелой обиды, а Уми не могла даже незаметно стереть их рукавом кимоно. Не могла спрятать их, чтобы не выдать, как ей на самом деле больно. Впервые с момента своего страшного пробуждения Уми порадовалась, что вокруг стояла почти непроглядная темень…

Пока Ёсио нёс её, голова запрокинулась. Весь мир, казалось, застыл в ожидании бури, которая должна была вот-вот разразиться над балаганом, и в тишине вдруг послышался шелест огромных крыльев. Когда небо прорезал новый искрящийся шрам молнии, Уми увидела на мгновение, как угольно-чёрные тени слетались в ту сторону, где остались горящие подмостки и кричавшие люди.

С запозданием Уми вспомнила про вороватого Сана и про то, как он подставил их всех. Очередное предательство – вот только от него не было так больно, как от слов ведьмы, которые ядовитым плющом оплели сердце. Удалось ли О-Кин остановить жадного до чужого добра духа? Может, и да – тэнгу не прилетели бы в балаган просто так. Должно быть, О-Кин как-то дала им знать о том, что поймала вора.

Мысли снова начали растекаться, как вода, перелившаяся через край кувшина. Как там Томоко? Удалось ли ей спрятаться и уйти?

А Ямада? Как он? Не ранен ли?

И отец, зачем же он снова пошёл туда, да что же…

Уми жаждала расспросить Ёсио обо всём, что произошло в балагане, пока она боролась с чарами колдуньи, – но не могла произнести ни слова. Даже не почувствовала, как по щекам наконец потекли горячие слёзы.

Но Ёсио заметил, остановился. Осторожно усадил у ворот – оказывается, они выбрались из балагана, и никто не помешал уйти, – и принялся утирать Уми лицо рукавом рубахи.

– Ну что ты, что ты, – приговаривал он, как бывало в детстве, когда Уми особенно сильно обдирала колени. – Всё уже позади, всё кончилось.

Ей хотелось сказать, что всё только начинается, но с онемевших губ и на сей раз не сорвалось ни звука. Оставалось лишь смотреть на Ёсио и надеяться, что он поймёт. Что почувствует через всю разделявшую их тьму её пристальный взгляд и будет по-прежнему начеку…

Первые холодные капли упали прямо в безвольно обращённую к небу ладонь. Люди верили, что такие капли срывались прямо с Чешуи Сэйрю, когда он приносил дождь и пролетал, прячась за облаками. В детстве Уми любила высматривать в небе Дракона – однажды ей даже показалось, что она видела длинное и блестящее, напоминавшее расшитую жемчугом ленту, туловище Владыки. Оно быстро скрылось в вышине, но Уми отчего-то хотелось верить, что ей не привиделось. Что Дракон и правда явил себя только для неё одной, чтобы утешить.

Ведь в тот дождливый день мать бросила их…

Теперь же небо застилала такая чернота, что ничего было не разглядеть даже у себя под носом. Гроза разразилась и изливала на Ганрю всю свою горечь. Вспыхнула молния, отразившись в злых глазах Ёсио. Похожий взгляд она видела вчера в игорном доме, когда он ударил Косого Эйкити.

Вчера… Подумать только, всё началось только вчера. А кажется, будто прошла и закончилась уже целая жизнь…

Ёсио вдруг крепко прижал её к себе. От него пахло потом и кровью, на плече змеилось несколько рваных ран, словно кто-то вцепился в него когтями. Кровь уже подсохла, но Уми казалось, что раны сочатся тьмой – как и проклятая метка в её видении.

Уж не наваждение ли Ёсио, не морок ли, насланный ведьмой, чтобы поглумиться над Уми? Дать иллюзию того, что ты можешь сбежать, а потом отнять эту возможность в самый последний момент…

Уми помнила, что пальцы ведьмы, вцепившиеся ей в руку, были ледяными, как хватка самой смерти. Но Ёсио тяжело дышал, в груди билось живое сердце…

Значит, всё-таки настоящий. Значит, всё происходит взаправду, а не навеяно страшной магией госпожи Тё.

– Я отомщу ей за то, что она с тобой сделала, – горячо прошептал Ёсио, щекоча дыханием ухо, и от его слов внутри Уми словно что-то оборвалось.

Нет, хотела закричать она. Не надо! Ты не справишься с ней! Как бы ни был силён, ты всего лишь человек. А она… Она…

Уми даже самой себе не могла объяснить, что почувствовала, оказавшись к ведьме так близко. Но одно она могла утверждать наверняка. Госпожа Тё была кем угодно – древним мстительным духом или кровожадным ками, но только не человеком.

Если Ёсио бросит ей вызов, она уничтожит его…

Глава 24. Ёсио Морита

Уми не двигалась и не говорила – лишь смотрела на него так, что Ёсио, всю жизнь считавший себя бессердечным, ощущал, что оно всё-таки разбилось – его сердце, – да на такие мелкие осколки, что не собрать, не поранив рук.

Он пытался усадить её на лошадь – прислонить к шее животного, чтобы следом запрыгнуть в седло самому и умчаться отсюда как можно дальше. Желательно туда, где Уми смогли бы помочь. Что эта дрянь сотворила с его невестой?! Ёсио готов был самолично свернуть ведьме в маске её тощую шею, но с горечью сознавал – трижды прав был оябун, когда говорил, что против духов и колдовства обычной грубой силой много не навоюешь…

Ёсио ненавидел ощущать собственное бессилие – ненавидел едва ли не больше, чем нищету и презрение, которых сполна нахлебался за всю свою недолгую жизнь. Из нищеты ему непосильным трудом удалось вырваться, когда он оказался в клане Аосаки, а презрение тех, кто считал его за говорящий мусор под ногами, – почти полностью стереть из памяти. Почти.

Ёсио Морита никогда ничего не забывал и никому ничего не прощал. Эти слова могли бы подтвердить те, кто оставил ему в подарок шрам на пол-лица. Вот только эти ублюдки уже лет десять как кормили раков на дне Ито – Ёсио самолично зарезал каждого из них. А голову зачинщика подложил на домашний алтарь другому своему злопыхателю: чтобы подумал ещё раз, прежде чем сводить кровавые счёты.

Жаль, с ведьмой нельзя поступить так же…

Когда она только вызывала Уми к себе, Ёсио сразу почуял неладное. С чем с чем, а с чутьём у него всегда всё было в порядке – иначе не прожил бы так долго на улице, не продержался, если бы не умел считывать угрозу, когда лишь первые её отголоски только начинали витать в воздухе, отражаться на дне глаз противника, проскальзывать в на первый взгляд ничего не значащих словах и фразах. О, об угрозах Ёсио знал поболее некоторых – даром что большую часть своих дел предпочитал вести, держа людей в почтительном страхе. Иначе не будут уважать. Иначе сдадут с потрохами при первой же сраной возможности.

А от этой ведьмы в белом исходила не просто угроза. Она всем существом своим внушала страх даже Ёсио, который боялся не так уж и многого. Чего может бояться тот, кто видел собственную смерть? Он ведь почти умер в ту ночь, когда его порезал ублюдок Хо́нда со своими дружками, чуть не истёк кровью. Не найди его тогда в вонючей подворотне ребята из клана Аосаки, он так бы и сдох. Не иначе как кто-то отмолил его никчёмную душу у Владыки – и на том, как говорится, спасибо.