Дарья Кочерова – Тени заезжего балагана (страница 86)

На горе было тихо и пусто. Даже ветер стих на вершине, укутанной в погребальный саван…

И тут Уми вспомнила неживое лицо дядюшки, с которым она попрощалась каких-то несколько часов назад. Убитого послушника и накрытое простынёй тело каннуси, который до самого последнего вздоха пытался помочь другу и во что бы то ни стало сохранить его тайну.

Как могла она сохранять спокойствие среди этой мёртвой белизны? В этот цвет обряжают покойных, а под вечными снегами трёхглавой горы никогда не зародится жизни.

И покой их на поверку оказался таким же лживым, как и вкрадчивые слова госпожи Тё.

– Вы ничего… не знаете, – Уми услышала свой тихий, надтреснутый голос, словно он доносился откуда-то издалека. – Ни обо мне, ни о моей семье…

Но ей всё же удалось добиться своего: госпожа Тё замолчала. А в следующий миг разразилась смехом.

– Это ты совсем ничего не знаешь, девочка, – хохот колдуньи показался оглушительным.

Хотелось заткнуть уши, чтобы отгородиться от него, но ничего не вышло. Руки совсем не слушались – правую госпожа Тё по-прежнему сжимала в своих цепких пальцах, а левая безжизненно покоилась на коленях. Теперь Уми снова отчётливо видела сидевшую перед ней колдунью – насмешливую улыбку на застывшем лике маски, длинные рукава одеяния, которые стлались за госпожой Тё, словно пара ручных змей.

Всё вокруг окончательно померкло. Видение трёхглавой горы рассеялось. Пропал и окружавший их балаган: угасло сияние бумажных фонариков, исчезли лица зрителей – словно во всём мире остались только она с госпожой Тё.

– Не знаешь, что предательство впиталось в твою суть вместе с молоком матери, бежит по жилам вместе с кровью трусливого отца, – продолжала колдунья, мягко поглаживая руку Уми. – Но мой дар, пускай и доставшийся тебе по чистой случайности, поможет исцелиться. Я расскажу всё, что ты так жаждешь понять. Научу магии, которой ты столько лет не давала выхода.

При этих словах колдуньи метка, принявшая форму иероглифа «проклятие», стала источать слабый и мертвенный свет. Боль становилась слабее, исчез и холод тревоги, которую пробудили в сердце слова ведьмы. Теперь Уми казалось, что поражённая проклятием рука будто бы купалась в тёплой воде. И такими нежными и приятными были касания стихии, что хотелось, чтобы это длилось вечно…

Но вдруг налетевший невесть откуда порыв ветра больно хлестнул Уми по щеке – больнее была только пощёчина, которую ей отвесил отец, когда поймал на воровстве. Сладостная нега схлынула, и утихшая было боль вернулась с новой силой. Теперь, вместо лившегося из проклятой метки свечения, Уми видела одну лишь тьму, сочившуюся, словно загустевшая чёрная кровь.

Очередной порыв ветра полоснул по другой щеке, и в шёпоте его послышался до боли знакомый женский голос:

«Борись! Борись, Уми! Если сдашься ей сейчас – погибнешь!..»

Ведьма взмахнула рукой – вспорхнуло следом белое полотно рукава, словно огромный мотылёк, – и ветер стих так же неожиданно, как и появился. Оборвался и шёпот – Уми так и не успела понять, кому мог принадлежать этот голос. Но отчего-то ей стало тоскливее прежнего – словно очередной шрам на сердце, некогда склеенный позолоченным лаком, снова открылся…

– Уми, – пропела госпожа Тё, и чудовищно бледная маска на её лице начала шевелиться, словно под ней копошились какие-то крылатые насекомые. – В тебе я чувствую движение силы, которой нужна крепкая длань наставника. Я готова занять это место – и, поверь, то, чему я смогу научить тебя, не узнаешь больше нигде. Все носители этой древней мудрости давно мертвы – осталась лишь я. Готова ли ты последовать за мной и беспрекословно подчиняться? Готова ли разделить бремя той силы, что совсем скоро окажется в моих руках?

Из-за вмешательства ветра разум очистился от воздействия колдуньи, и теперь Уми могла мыслить ясно, как никогда. И после последних слов госпожи Тё всё окончательно встало на свои места. О какой ещё силе могла грезить колдунья, как не о той, что способна изменять судьбы живых и мёртвых?

Это госпожа Тё искала Глаз Дракона. Отступник с цепью, – Уми пока не хотелось думать о том, кто мог им оказаться, и потому отчаянно гнала от себя эти мысли, – который сжигал святилища и обагрил руки кровью служителей Сэйрю, действовал по её приказу. Должно быть, дядюшка Окумура как-то прознал о планах колдуньи, и его смерть тоже была на её совести.

Родители оказались как-то замешаны во всём, колдунья ясно дала это понять. И ведь не спросишь – не ответит. Замерла, словно и не живая вовсе. Ждёт ответа с таким терпением и спокойствием, словно в запасе у неё всё время мира.

Госпожа Тё предлагала научить её колдовству. С той самой минуты, как Уми впервые увидела биение ки, почувствовала в себе её отголоски, ей хотелось снова испытать это чувство. Снова увидеть, как ярко сияет сила, отражая сердце и душу всего живого…

Но на дне холодных глаз колдуньи плескались алые отблески. Уми вздрогнула – и непременно отшатнулась бы, если бы могла. Почему, почему они были такими, если Уми своими глазами видела, что ки – это неумолчное биение жизни, —

«Синяя», – где-то вдалеке зашептал ветер. Колдунье не удалось отогнать его полностью – даже ей оказалось не под силу поймать стихию…

«Синяя», – радостно затрещало совсем близко такое знакомое колдовское пламя – красивый огонь, которого нельзя было коснуться…

«СИНЯЯ!» – взревела река, и сердце Уми встрепенулось, отзываясь на её зов…

Госпожа Тё вдруг вскрикнула и выпустила её руку. Перед глазами зарябили яркие пятна – почти как в видениях, которые наслали водные сущности, обитавшие в пруду усадьбы Хаяси.

Но уже в следующее мгновение Уми обо что-то крепко приложилась макушкой – и окончательно пришла в себя.

Смолкли флейты и барабаны. Не пахло больше жареной рыбой и печёным сладким картофелем – теперь Уми чуяла какой-то резкий металлический запах, от которого всё внутри замирало от ужаса.

Ночь опустилась на Ганрю и его окрестности. Висевшие над подмостками фонарики почти полностью погасли. Два ещё продолжали слабо светить, но их скудного света было недостаточно, чтобы разглядеть, что происходило там, в темноте.

Небо заволокли тяжёлые чёрные тучи. С гор, ворча, спускалась гроза. Лишь в редких вспышках молнии Уми удавалось на миг разглядеть смазанные тени, носившиеся вокруг. Неужели сбежавшие из балагана духи снова вернулись?

По правой руке струилось что-то мягкое и тёплое. Когда Уми поняла, что это кровь, сочившаяся из проклятой метки, ей стало совсем дурно. Она и без того не могла пошевелиться, страшная слабость сковала тело. Всё, на что хватило сил, – скосить глаза в сторону, чтобы увидеть, как белая ведьма застыла на самом краю подмостков.

Одеяние её уже не было белым – алыми ликорисами на нём расцвели кровавые пятна, которые в стремительной вспышке молнии казались особенно зловещими. В руке колдуньи сверкнуло тёмное лезвие кинжала – а в следующий миг раздался оглушительный свист, и на колдунью налетел какой-то человек.

Резкий свист издавала цепь, танцевавшая в руках нападавшего, будто живая. Однажды Уми уже видела этот смертоносный танец, у сгоревшего святилища Поющих Сверчков. Видела, на что была способна зачарованная колдовская цепь. Видела хищный блеск отражавшегося в ней пламени.

Уми пыталась разглядеть лицо колдуна-отступника, убедиться… Но он двигался нечеловечески быстро, ускользал, как юркая рыбина сбегает из порванной сети. Снова сверкнула молния – и цепь хлестнула госпожу Тё прямо по руке, в которой она сжимала тёмный кинжал. Крик раненой колдуньи потонул в низком раскате грома. На проклятую метку Уми упали первые горячие капли дождя – или то была ведьмина кровь?..

Где-то совсем рядом кричали люди. В чьём-то крике слышалась почти звериная ярость, в ином затаился глубокий ужас. Звенела сталь мечей, пару раз кто-то даже пальнул из револьвера… Где же её оружие? Привычная тяжесть кобуры не оттягивала кармана хакама…

Память путалась, подводила, а мысли раскатывались, словно рассыпавшиеся по полу бобы. Уми припомнила, что сегодня надела кимоно и не взяла с собой оружие. Отправилась в балаган, думая, что всё обойдётся…

Не обошлось.

Уми с трудом удалось сосредоточиться на последнем важном слове. Балаган.

Что-то непоправимое должно было случиться здесь.

Или уже случилось…

Кто-то вдруг подхватил её за плечи, попытался поставить на ноги, но, словно набитое ватой, тело совсем не слушалось – и Уми начала заваливаться набок. Госпожи Тё уже не было рядом, как и отступника с цепью.

– Держись!

Человек развернул её к себе и подхватил на руки – одна сандалия соскользнула с ноги и глухо ударилась о дощатый пол сцены. Звук этот, слишком тихий и незначительный, почти сразу потонул в грохоте, с которым разорвался над балаганом долгий раскат грома.

– Я вытащу тебя отсюда! Вытащу, чего бы мне это ни стоило!

Хотя лица человека было не разглядеть в предгрозовой темноте, Уми узнала его голос. Не могла не узнать.

Отец…

– Я не отдам тебя ведьме! – продолжал твердить Итиро Хаяси, спрыгнув с подмостков.

Сверкнула молния, и на короткий миг Уми увидела, что на щеке отца блеснула дорожка, прочерченная не то потом, не то слезами. Вскоре подмостки остались позади – как и страшные крики, от которых у Уми холодело всё внутри. Что же произошло здесь, пока она боролась с колдовством госпожи Тё?