Дарья Кочерова – Тени заезжего балагана (страница 27)
–
– Ну-ка заткнись! – взревел Ясуда и отвесил принцу такую смачную оплеуху, что у того потемнело в глазах. – А то ишь, разорался. Ненавижу зверей – хрен знает, чего от них ожидать…
Опасаясь новой вспышки гнева капитана, принц благоразумно присмирел. Грубая рука Ясуды больно вцепилась в загривок, но Тэцудзи решил, что больше никому не даст повода ударить себя.
«Они не понимают меня, – осознал Тэцудзи. – В демоновом мартышечьем теле я, должно быть, и разговариваю как мартышка… Чтоб тебя, колдун в чёрном! Ты за это поплатишься. Ты мне за всё ответишь!»
– Зачем же ты так? – старик Кудо с укоризной посмотрел на Ясуду. – Животинка и без того испугалась нас до полусмерти, а ты ещё и колотишь…
– А не всё ли равно? – Ясуда половчее перехватил обмякшую тушку принца. – Раз к людям вышла – считай, бешеная. Таких убивать надо сразу. А ну как укусит? За три дня скопытишься, если не раньше, – от этой хвори никто лечить не умеет!
Старик Кудо приблизил к Тэцудзи своё дочерна загорелое морщинистое лицо. Принц попятился бы, если б мог, но Ясуда держал его крепко. Поэтому ничего другого не оставалось, кроме как выдержать пристальный взгляд старика.
– Глянь, как смотрит-то! – в голосе Кудо принцу почудились нотки искреннего восторга. – Этих макак у нас на севере водилось больше, чем вшей на бездомном, но ни у одной я не видел такого осмысленного взгляда. Да и не похожа она на бешеную…
– Похожа или не похожа, мне плевать. – Ясуда сунул принца старику Кудо и брезгливо вытер ладони о свою линялую рубаху. – Возиться с ней я не буду. Раз тебе нечем заняться на старость лет – на здоровье. Но если она всё-таки окажется бешеной, я своими руками выброшу тебя и эту тварь за борт.
Не зная, чего ожидать от старика, Тэцудзи весь сжался в комок. Но руки Кудо, хоть и загрубевшие от тяжёлой работы, лишь легонько потрепали его по макушке.
– И чтоб на палубе я этой пакости не видел, – предупредил Ясуда, прежде чем окончательно удалиться. – Держи её где хочешь и корми из своего пайка!
– Да понял я уже, понял, – беззлобно проворчал Кудо в спину уходящему капитану. – Уж одна-то мартышка меня точно не объест…
Держа в одной руке присмиревшего принца, Кудо другой рукой подхватил пустой ящик, в котором нашли Тэцудзи, и начал медленно спускаться по лестнице в тёмный провал трюма.
Он поставил ящик у стены и усадил в него принца.
– Ты, эта, не держи зла на капитана, – сказал Кудо. – Он человек не злой, просто порядок любит, да-а…
Его лысая макушка скрылась из поля зрения Тэцудзи. Вскоре Кудо снова навис над принцем с каким-то тряпьём в руках.
– Ну-ка, подвинься немного.
Старик осторожно приподнял Тэцудзи и выстлал дно ящика тряпьём.
– То-то, теперь хоть помягче тебе будет, – проговорил он, похлопывая по свёрнутому тряпью. – Не на голых же досках лежать, в самом деле!
–
В воздухе витал запах десятка немытых тел. Когда глаза Тэцудзи привыкли к темноте, он смог разглядеть бледные силуэты гамаков, подвешенных к низкому потолку трюма.
Старик склонился над ящиком и снова уставился на принца.
– Э, смотри-ка, да у тебя лапа вся опухла! Ну-ка…
Он снова скрылся и загремел какими-то склянками. Запахло дешёвым пойлом, и Тэцудзи поморщился.
Кудо снова показался в поле зрения принца, и на сей раз у него в руках была рюмка с вином. Старик закряхтел и с видимым трудом опустился на колени. Немного вина из рюмки выплеснулось на тряпицу, которую Кудо подстелил для Тэцудзи.
– Н-да, – цокнул старик. – Ловкость у меня уже давно не та, что прежде.
Он оторвал от тряпицы длинный лоскут и смочил его в вине.
– Давай-ка лапу тебе подлечим, а то останешься ты одноруким бедолагой…
С этими словами Кудо припечатал пропитанную вином тряпицу прямо на рану, оставленную кинжалом человека в чёрном.
Принц взвыл не своим голосом и попытался было вырвать лапу, но хватка старика оказалась неожиданно крепкой.
– Потерпи-потерпи, – утешал его Кудо. – Пощиплет да перестанет, зато пакость всю вытравит. Заражение крови – страшная вещь, доложу я тебе. Один мой товарищ, да сохранят ками его душу, так без ноги остался. «Да тьфу, ерундовая царапина», – говорил он, а через месяц пришлось мясника упрашивать, чтоб он ему ногу отчикал прям по самое колено.
Тэцудзи слабо утешила эта в высшей степени поучительная история, но боль в раненой руке – а точнее, лапе – и вправду стала чуть терпимее.
Старик замотал рану тряпицей и закивал, довольный проделанной работой.
– Фух, устал я, – выдохнул он, прислонился спиной к стене трюма, снял с пояса флягу, вырезанную из тыквы-горлянки, и сделал из неё пару щедрых глотков.
Тэцудзи же, пользуясь случаем, с бо́льшим вниманием присмотрелся к странному старику, который вдруг проявил к нему такое участие.
До этого момента принцу ни разу не доводилось общаться с простолюдинами. Старика Кудо и ему подобных Тэцудзи всегда видел издалека, и, как правило, они были частью толпы, которую сдерживала стража по обеим сторонам улицы, чтобы император со своей семьёй мог чинно прошествовать через весь город в богато расшитом паланкине.
Поэтому принц совершенно не знал, чего ожидать от старого матроса и как отреагировать на его неожиданную доброту и заступничество перед капитаном Ясудой.
–
Но Кудо вдруг подался ему навстречу, и его морщинистое лицо оказалось совсем близко.
– Странная ты животинка, – проговорил Кудо, пристально вглядываясь в глаза принца. – Не вырываешься, не кусаешься, убежать не пытаешься. Иной зверь на твоём бы месте давно уже метался по всему трюму и искал пятый угол, а ты сидишь себе да головой крутишь…
«Было бы куда бежать», – мрачно подумал Тэцудзи. Он мало знал о повадках обезьян и потому не был уверен, что в этом теле ему удастся вплавь добраться до берега. К тому же раненая лапа уменьшала его шансы добраться до берега живым.
А тонуть посреди реки Ито в планы принца совершенно не входило.
– И морда у тебя такая, будто всё понимаешь, а сказать не можешь, – продолжал говорить Кудо.
– Увидел я тебя, и сразу вспомнил один случай из детства. – На лице Кудо промелькнуло мечтательное выражение. – Я сам родом с севера, из Хокугена…
Эти слова заставили принца навострить уши. Ёмико́, его мать и ныне здравствующая императрица, и старик Кудо оказались земляками. В детстве Тэцудзи часто бывал на родине матери, в северной провинции Хокуген – в краю плодородных рисовых полей и бескрайних предгорных равнин. Он смутно помнил те поездки – самым ярким оставалось лишь ощущение, которое теплотой разливалось в груди после того, как он, держа мать за руку, выходил из экипажа.
Ощущение, что он, наконец, вернулся домой…
– Моя родная деревня стоит в предгорьях, на самой границе с провинцией Тосан, – продолжал вспоминать старик. – И много в ту пору к нам наведывалось обезьян. Помню, бабка моя каждый день гоняла макак с хурмы у нас в саду. Они большей частью в горах жили, у тёплых источников, но и в деревню заходить не боялись – целые стаи рыскали у сараев и амбаров, ища, чем поживиться. Иной раз никакого сладу с ними не было: детей и старух они не боялись – только если те не начинали громко вопить. А мужиков и женщин помоложе целыми днями, почитай, и дома-то не было: кто в поле работал, кто в лесу дерево заготавливал… Вот и резвились обезьяны у нас, как ватага пакостных хулиганов: пока отец и дядя не возвращались под вечер домой, макаки мне и моему младшему братцу проходу не давали. Чуть только мы с ним за порог – и макаки уже были тут как тут: налетали на нас, визжали, кусали за ноги и тянули за рубашонки туда-сюда, словно не могли промеж себя решить, кому мы достанемся. Бабка метлой их гоняла, а нас с братцем, пыльных и зарёванных, затаскивала домой, и больше уж мы одни во двор не совались…
Старик всё говорил и говорил, будто бы давно ему не выпадало случая обмолвиться словечком хоть с кем-нибудь. Тэцудзи – а что ему ещё оставалось делать? – внимательно слушал.
– В конце концов, когда какая-то особо дикая обезьяна оттяпала палец сынишке нашего старосты, тот взъярился и поклялся, что ни одной этой твари в деревне больше не будет. В тот же вечер староста собрался и ушёл в горы. День проходил за днём, а он всё не возвращался. Некоторые начали думать, что староста сгинул. В ту пору как раз пошли слухи, что на горе Така́минэ, что лежала в трёх днях пути от нашей деревни, поселилась сама Яма́мба – самая страшная ведьма, какой свет не видывал!
Но через неделю староста вернулся жив-живёхонек и привёл с собой какого-то странного человека. Я сейчас уже и не вспомню его лица – на первый взгляд мужик как мужик, ничего особенного в нём не было. Одет он был во всё тёмное – только на поясе у него висела маска обезьяны. Но всё же было в нём что-то такое, что заставляло остальных взрослых с опаской заговаривать с ним. Я не сразу понял, почему они так себя вели, – всё-таки я был ещё мальчишкой и многого не понимал.