Дарья Иголка – Неизвестные (страница 4)
Или белобрысые брат с сестрой. Мальчика все звали Белый, а девочку прозвали Кудрявой, хотя подошло бы и слово Липучка. Она была словно приклеена к брату, ходила за ним, как его сиамский близнец.
Самая добрая из воспитателей – Вера Николаевна – позаботилась о том, чтобы во избежание истерик Кудрявой брат с сестрой жили отдельно в небольшой комнате, а не в общих спальнях для мальчиков и девочек.
Главный ни раз видел, как эта девчонка начинала паниковать, стоило Белому куда-то подеваться. Ее губы и щеки дрожали, она начинала сильно щипать себя за руку, прям до синяков, и успокаивалась, только когда брат возвращался в ее поле зрения. Когда Главный узнал, что ей шесть лет, то не мог в это поверить. Девочка вела себя скорее как двухлетка. Белому пару раз пришлось побывать в потасовках из-за того, что его сестру иногда называли «отсталой».
Однажды и Главному удалось успокоить Кудрявую, когда та вжалась в стену возле двери в туалет в ожидании брата, отправившегося туда по естественной нужде.
– С ним ничего не случится, слышишь, – сказал Главный. – И с тобой тоже. Поняла? На конфету. – Он ловким движением руки выудил карамельку прямо из-за ее уха. – Я постою с тобой, покараулю, чтобы точно ничего не случилось. Меня ж непросто так называют Главный, да? – подмигнул он и просто встал рядом, глядя куда-то в сторону.
И Кудрявая перестала дрожать. Она смотрела на волшебника с конфетами, не отрываясь, пока не вернулся брат. После того случая Главный стал постоянно ловить на себе взгляд этой девочки, и каждый раз, когда их глаза встречались, он подмигивал ей и кивал. Обычно Кудрявая никак не реагировала на эти знаки, но потом стала делать то же самое в ответ.
«Только ко мне не прилипай», – думал Главный, но радовался тому, что смог успокоить девчонку со светлыми кудряшками, а заодно и облегчить жизнь ее брату.
Дожевывая последний кусок сосиски и внимательно разглядывая столовую и всех, кто в ней был, Главный сначала поймал в поле зрения брата с сестрой, как обычно подмигнул Кудрявой и кивнул, а потом увидел сидевшего с края стола Чокнутого. Сгорбившись, он смотрел в тарелку, гипнотизируя горошины. Когда зеленые шарики стали приподниматься в треснутой посуде, заметивший это Главный громко кашлянул. Шарики опустились обратно. Чокнутый посмотрел на Главного, который покачал головой и одними губами беззвучно сказал ему: «Нет! Я же говорил!» Чокнутый послушно опустил глаза в тарелку и начал делать с горошинами тоже, что и остальные – есть.
Главный положил вилку на стол, допивая отвратительно пахнущий, но вкусный облепиховый компот, взглянул на висевший на двери календарь за девяносто второй год с пятью грустными большеглазыми обезьянками, потом на брата, который жевал сосиску и занимался тем же самым, что и он – озирался по сторонам. Главный положил ему на тарелку свой кусок хлеба, за что получил полную благодарности широченную улыбку.
Когда они с братом встали из-за стола и двинулись вместе с остальной толпой, Бесстрашный шёпотом сказал:
– Давай еще раз письмо прочитаем, может, мы что-то пропустили.
– Мы ничего не могли пропустить. Сто раз читали.
– Но я хочу еще раз прочитать. Просто так.
Главный хотел огрызнуться, как делал всегда, когда слышал что-то глупое по его мнению, но вместо этого просто кивнул.
Бесстрашный говорил о письме их матери. Это была ее предсмертная записка. Исписанный неровным почерком через клетку с двух сторон лист, не очень аккуратно вырванный из тетради. Лист, который братья не отдали дядям милиционерам. Почему не отдали? Потому что мама в этом письме велела им этого не делать.
Близнецы оба знали его наизусть, но мало что понимали. Мама писала не о том, что произошло и почему, а о том, что произойдет. И все это было написано слишком сумбурно, словно писал сумасшедший, хотя, по сути, мама такой и была незадолго до того, как решила оставить своих сыновей, бросить их, убить себя.
Главный и Бесстрашный задумчиво смотрели в пол, и поэтому не заметили, как все остановились, из-за чего братья врезались в спины ребят, за которыми шли. Очнувшись от своих раздумий, они увидели в дверном проеме Веру Николаевну.
– Дети, здравствуйте! – сказала она.
Хор детских голосов ответил на приветствие. Дети любили ее. От нее исходило материнское тепло, которого многие или не знали вовсе, или давно не чувствовали.
Вера Николаевна была моложе остальных воспитателей и намного красивее. Ее мягкий голос успокаивал, теплые руки, которыми она гладила детские волосы, а потом щеки, создавали так необходимое всем ощущение любви и безопасности.
Воспитательница оглядела детей. Первым ее взгляд упал на Чокнутого.
– Подойди сюда, мой хороший.
Чокнутый, вжав голову в плечи, подошел к ней, и Вера Николаевна, положив руку ему на спину, приблизила его к себе.
Следом она позвала Белого и Кудрявую, которых обняла второй рукой. И только потом, внимательно посмотрев сначала в синие глаза Главного, а потом в голубые Бесстрашного, произнесла:
– Ну и вы идите за мной.
Трое шли рядом с воспитательницей, а близнецы двигались следом, переглядываясь друг с другом, безмолвно задавая вопросы и отвечая на них.
«Как думаешь, куда идем?»
«Без понятия».
Процессия приближалась к музыкальной комнате, именно там происходило знакомство детей с их будущими родителями, а это, по слухам, которые ходили в детском доме, не сулило детям старше младенческого возраста ничего хорошего.
Бесстрашный показал, как достает из живота кишки, мол сейчас нас всех пустят на органы. На это Главный покрутил пальцем у виска. Тогда младший разрезал ладонью пространство между ними. «А если нас разделят?» И старший, сжав челюсти, покачал головой. «Этому не бывать».
Перед дверями музыкальной комнаты все остановились, и Вера Николаевна произнесла своим убаюкивающим голосом:
– Сейчас ребята вы кое с кем познакомитесь. Это очень хороший человек, важный в нашем городе. Главный начальник милиции, который уже сделал для этого детского дома очень много хорошего. Игорь Витальевич с сочувствием отнесся к тому, что вам пришлось пережить. Он решил сделать для вас большое доброе дело, дать вам дом, дать вам семью. Вы понимаете?
Чокнутый смотрел на нее исподлобья, его ноздри стали раздуваться. Кудрявая сжимала футболку брата, в которого вцепилась со спины. Белый же от удивления открыл рот, а потом прошептал еле слышно: «Он действительно решил помочь».
Близнецы же одновременно сжали челюсти и кулаки.
«Этому не бывать, не бывать, не бывать, – повторял про себя Главный, прожигая взглядом дверь. – Мы сбежим, мы все сбежим. Знаем мы про это ваше «дать дом и семью»! Хрен вам всем!»
– Ну пойдемте, – сказала Вера Николаевна и открыла дверь в музыкальную комнату. – Пойдемте, пойдемте.
Все пятеро стояли, как вкопанные, как приросшие к полу хрупкие деревца. Воспитательнице пришлось подтолкнуть детей, чтобы они зашли в комнату.
За роялем в дальнем углу сидел мужчина. Маленький стульчик перед инструментом, казалось, вот-вот сломается под весом этого громилы. Локти мужчины упирались в крышку, закрывающую клавиши, ладони были сцеплены в замок, а большие пальцы приняли на себя всю тяжесть его головы, которая уткнулась в них переносицей.
На шум открывшейся двери он оторвал голову от ладоней и повернулся к вошедшим.
Тогда от удивления раскрыли рты и Главный с Бесстрашным. Близнецы переглянулись и еле заметно кивнули друг другу. Они видели этого человека впервые, но оба поняли, кто он.
«Придет великан со шрамами на лице и будет ждать вас там, где играет пианино. Не бойтесь его. Он вам поможет».
Первое предсказание из письма матери, которое братья знали наизусть, начинало сбываться.
Глава II. СЕЙЧАС. Пять имен и загогулина
Слишком громкий пацанский смех в дверях школьного кабинета перебил музыку в наушниках Инги и заставил ее посмотреть на ребят.
Новенький зашел слишком уверенно. Так новички не должны заходить. Да еще и заставил всех заржать. Пацаны пожимали ему руку и хлопали по спине, кто-то даже устроил овации.
«Чё это вас так обрадовало? Прям рукоплещете!»
Инга сама была новенькой всего несколько месяцев назад и не особо преуспела в обретении друзей. Обычно, заходя в класс, она здоровалась с некоторыми из ребят, и, демонстративно поставив рюкзак на стул рядом с собой, садилась за последнюю парту первого ряда, прямо у окна. С некоторыми одноклассниками она более или менее общалась, но только в стенах школы. К себе Инга никого не приглашала, даже не допускала такой мысли. Ходить в гости тоже не хотела, гуляла редко и обычно одна. «Ну и чего тогда удивляться?» Инга пожала плечами в этом диалоге с самой собой, сделала звук в наушниках погромче и продолжила рисовать в скетчбуке.
Обычно она рисовала все, на что падал взгляд. Выводя черным карандашом карикатуру на Альберта Эйнштейна, портрет которого висел на стене, Инга старалась переключиться с новенького на что-то другое. Хотя это было трудно. Новичок оказался еще и ее соседом по лестничной площадке. Мать с двумя сыновьями переехала недели две назад, как раз перед Новым годом. Одному из пацанов было лет тринадцать, а другому, значит, лет пятнадцать-шестнадцать, раз он оказался с Ингой в одном классе.
После новогодних каникул все трое вышли из своих квартир в одно время и зашли вместе в лифт. У Инги так и играла в голове песенка, которую мама напевала ей в детстве: «Один серый, другой белый, два веселых гуся». Старший брат был блондином с копной густых волос, а младший – аккуратно подстриженным и темноволосым.