Дарья Иголка – Неизвестные (страница 20)

– Он фанат, – Кирилл отреагировал на взгляд Инги, застывший на картинке. – А еще задрот.

– Рот закрой, – сказал Ярослав.

Инге показалось это милым. Со всеми этими смертями и призраками добрый мультперсонаж на толстовке мелкого пацана как будто утешал. Это было то, что нужно – утешение.

Несмотря на то, что ночь прошла без панических атак, галлюцинаций, сонного паралича и призраков, спокойной ее нельзя было назвать. Мама не ночевала дома. Такого Инга не могла припомнить за всю свою жизнь. Мама написала в WhatsApp, что побудет вместе с Любой. «Погорюем вместе, да поволнуемся за Дашку».

Кира и Люба были знакомы с детства, вместе учились в школе и были лучшими подругами. После школы Люба поступила в университет, а Кира к удивлению своих немногочисленных знакомых выскочила замуж, и уже в восемнадцать лет стала матерью.

А потом у Киры погиб муж и новорожденная дочь, а Егор ушел от жены к Любе. Отношения подруг прекратились и со временем так и не наладились. Егор часто навещал сестру и племянницу, но всегда приходил в гости без новой жены. А когда они все-таки встречались, то казались незнакомыми, как будто и не было той дружбы.

И вот теперь Егор был мертв. Его младшая дочь в коме. И это что? Сблизило двух подруг детства?

На самом деле Инга в это не поверила. Она была уверена, что мама соврала. Просто чувствовала это и пыталась предчувствие логически обосновать. Во-первых, не ночевать дома? Серьезно? Это было совершенно не похоже на маму. «Наш дом, наша темница, наши стены, наш мир». Во-вторых… «Да просто не верю!» Но вот почему мама соврала? Где на самом деле она провела ночь? Это беспомощное и несчастное существо, которое много лет сидит на тяжелых лекарствах и без них просто не может жить.

По мнению Инги ее мать влачила совершенно жалкое существование. С утра она отрывала свою тяжелую голову от подушки, чтобы вечером обрушить на нее еще более тяжкий груз. В хорошие дни Кира могла работать. Она иллюстрировала книги. У нее остались знакомые из прошлой более или менее нормальной жизни, которые подкидывали ей работу. Но без помощи Егора Кира бы точно не справилась ни с чем. И вот эта женщина не плачет на похоронах брата, который был как маяк в темном царстве, а напротив, улыбается, бросая цветы в его могилу. А потом еще и не приходит домой. Врет, а даже если не врет, то все равно ведет себя слишком странно даже для нее самой.

И еще эта тема про норильское детство родителей. Новые знакомые Инги – друзья по несчастному списку – решили все рассказать родителям, спросить у них… Что спросить? Что там с вами такое случилось в этом вашем Норильске, что теперь мы, ваши дети, в чеклисте мертвой девчонки? Так?

Возвращаясь домой, еле передвигая ноги от усталости, Инга знала, что ничего не будет спрашивать, ничего не будет искать и ничего не будет выяснять. Она уже давно обыскала все, что можно, в поисках хоть какой-то информации о детстве мамы и Егора. Она несколько раз задавала прямые вопросы или посылала намеки. Результат был один. Никакой. Детство брата и сестры было словно спрятано в папку под грифом «Совершенно секретно».

Родились в Норильске, дальше пробел, потом приемная семья в Ростове-на-Дону. В восемнадцать Егор стал опекуном сестры, и они стали жить только вдвоем. А потом ранние браки у обоих, раннее родительство, гибель отца и сестренки Инги, гибель Егора. Что дальше?

Несмотря на волнение за мать, Инга смогла уснуть и проснулась более или менее отдохнувшей. Мамы дома так и не было. На звонки Кира не отвечала, только написала коротко «все в порядке», что Инга расценила как раз наоборот.

Последнее сообщение «когда вернешься, мам» было отправлено, адресатом получено, но не прочитано.

– Ты в порядке? Выглядишь хреново, – сказала Инга Кириллу, нажимая на кнопку вызова лифта.

– Ты не лучше.

– Грубо, но, наверное, не поспоришь.

Инга была уверена, вот почти на сто процентов, что с Кириллом происходит тоже, что и с ней. Она уже изучила вдоль и поперек информацию про посттравматическое стрессовое расстройство. Еще один диагноз, который она сама себя поставила. ПТСР – вполне реальный недуг. Они с Кириллом увидели собственными глазами прямо близко-близко труп своей сверстницы, в школе, с этой колдовской карточкой и их именами на ней. Психика могла дать сбой у любого после такого потрясения. Галлюцинации – это вполне себе реальный симптом, хоть и очень неприятный. Но зато понятный. Логически объяснимый.

До «Вкусно и точка» от их дома было пять минут пешком вверх на Театральную площадь, и шли они втроем молча. Перейдя дорогу на сторону, где располагался знаменитый ростовский театр драмы имени Максима Горького, Инга резко остановилась. На большом экране возле одного из входов в парк Революции сменяли друг друга кадры с каких-то концертов. Инга смотрела завороженно. После миниклипа на экране появился огонь и текст, который тоже словно пылал. Инга уже видела его на афишах по городу. Концерт Лады Летовой, певицы, или правильнее сказать, группы, которую она обожала, должен был пройти в Ростове двадцатого января, то есть уже в следующую субботу. И на который Инга уже точно не сможет пойти.

– Нравится она? – спросил Ярослав и получил толчок плечом от брата. – Чё?

– Ничё.

Инга не поняла, что это было, но не стала задавать вопросов.

Она зашагала вперед, глядя ни под ноги или перед собой, а в экран телефона. Инга смотрела на фото Лады Летовой на аватарке канала группы в Телеграмме.

Лада была ее кумиром. И музыка, и сам ее образ восхищали Ингу. Очень короткая стрижка, вся в татуировках, сильная характером. Этого, конечно, Инга знать не могла, но была уверена, что Лада – очень сильная женщина. Тоже самое она думала, например, о Софье Владимировне. Сила, уверенность, харизма. Вот это ее и восхищало в женщинах, и это было полной противоположностью тому, какой была, например, ее мать. Слабая, больная, потерянная. И такой же слабой и больной Инга чувствовала и себя, и злилась от этого. Она хотела быть другой. Как Лада, или на худой конец, как Софья. Вот они – пример для подражания.

– Глянь, как он пялится на ее, ну эти, ты понял.

После реплики Ярика Инга тут же вернулась в реальность, оторвавшись от экрана телефона. За окном, внутри «Вкусно и точка» она увидела сидящих за столиком Германа и Искру, после чего ее резко перестал интересовать концерт, не ночевавшая дома мать, мертвые Егор и Леда и вообще все происходящее вокруг.

***

От улыбки Германа стало только хуже.

«Это оно и есть? Влюбленность? Если так, то все эти романтические истории просто чушь собачья! Ничего хорошего в этом нет. Я не хочу чувствовать этого, мне неприятно, я злюсь, а не радуюсь. Или радость только, когда это взаимно? Он улыбнулся мне? Или всем нам? А секунду назад он пялился на сиськи Искры. Хочется убить их обоих, или себя. Или сначала их, а потом себя. Маниакально-депрессивный психоз – вот что это. Что ж. Одним диагнозом больше, одним меньше. Какая разница! Но вот это вот я чувствовать не хочу!»

Нахмурившись, Инга с неприятным скрежетом по полу отодвинула стул и плюхнулась на него с видом человека, которому неприятно находиться в данной компании.

– Что это?

Кирилл кивнул на снимок, который лежал на столе. Братья продолжали стоять, не садились. Они вместе посмотрели на фото, а потом друг на друга. На их лицах читалось удивление и узнавание.

– Доставай, давай, – наконец сказал Кирилл Ярославу, и тот полез в рюкзак, который снял с плеча.

Так на столе появилась еще одна старая фотография, а братья наконец уселись рядом за круглый столик. Кирилл ближе к Искре, Ярик – к Инге. Герман оказался между сестрами.

Второе фото, в отличие от первого, было цветным, но тоже плохого качества.

– И там, и там, дети и какой-то мужик, – Кирилл ткнул сначала в один, потом в другой снимок, указав на единственного изображенного на них взрослого. – Дети, возможно, одни и те же, но мужики точно разные. Не похожи вообще.

На обеих фотографиях никто из изображенных людей не смотрел в камеру.

– Качество отвратное, но да. Пятеро детей – четыре пацана и девчонка. На одной какой-то амбал, а тут, какой-то лысый старик, – рассуждала Искра.

– Дайте посмотреть, – сказала Инга.

Она пожала плечами и вернула фотографии на стол. Она никого не узнала.

– Я думаю, это наши родители, – сказал Герман. – Ваша мама? – он показал на единственную девочку на обеих фотокарточках, обратившись к братьям.

– Нет. Это не мама, точно, – ответил Кирилл.

– А кого-то на фотке знаете?

– Возможно.

– И…

Кирилл не спешил отвечать.

– Мне кажется, вот это – мой отец, – сказал Герман.

Он ткнул пальцем сначала в одну фотографию, потом в другую.

– Но не уверен, честно говоря.

– А это наш отец. – Кирилл указал на парня с фотографии, которую они принесли. – И в этом я уверен.

– Так. Вы с ним говорили? Узнали что-нибудь?

– Они с мамой давно расстались.

– И что?

– Мы не общаемся.

Кирилл сказал это таким тоном, что становилось понятно – задавать вопросы об отце не стоит.

– А почему вы решили, что это Норильск? Хотя… Это что? – спросила Искра.

– Это точно Норильск. Вот это – часть аэропорта с первыми буквами НО. В инете поискали, это точно аэропорт Норильска, – ответил Кирилл. – Тут еще дата на самой фотке внизу. 31.03.1999. Не знаю, важно ли это. Мало ли.