Дарья Иголка – Неизвестные (страница 21)
– Ладно, с отцом не общаетесь, но мама, вы говорили, тоже из Норильска. И что? С ней поговорили? – обратился Герман к братьям.
– Нет, – за двоих ответил Кирилл.
– Почему?
Пацаны напряглись. Инга очень хорошо поняла их в этот момент. Так напрягаются дети, когда не хотят говорить о своих родителях что-то нелицеприятное или стыдное, или просто то, что лучше никому не знать. Инга очень хорошо знала это неприятное чувство стыда за мать.
– Да в чем дело то? – Искра звонко попыталась разрядить повисшую напряженную паузу. – Я могу сказать за себя. Ничего не нашла, ничего не знаю и ничего не спросила. Мама уехала в Москву, хоть и раньше на день, чем должна была. Я конечно могу по телефону спросить. Хотите, хоть сейчас? – Она вопросительно замахала головой в сторону то одного, то другого, сидящего за столиком. – Нет? Да и ничего бы она не сказала. Мама ростовчанка. Отец – ее первая любовь. И кажись, последняя. Познакомились они здесь, в Ростове. Быстро поженились, меня родили, расстались. Конец истории. А. Еще эпилог есть. Отец погиб в аварии. У меня все.
Искра сделала большой глоток кофе, а потом снова взяла оба фото и стала всматриваться. Ту, на которой дети были маленькими отложила в сторону, на другой остановилась, прищурилась, нахмурилась. Наконец, вздохнув, быстро выпалила:
– Кажется вот это может быть… папа. И у него тут рука в гипсе, что ли? Да? Видите?
Инга тут же схватила фото и посмотрела повнимательнее. Странно, что она никого не узнала. А ведь она знала Егора намного лучше его родной дочери. Еще раз приглядевшись ко всем, она все-таки нашла знакомые черты. Да. Это был Егор! И было похоже, что рука у него и правда в гипсе.
Инга посмотрела на сестру, которая напряженно постукивала пальцами по столу, отвернувшись в сторону.
Инга вернулась к мальчику на фото. Этого ребенка больше не было. Он вырос, и он мертв. И он уже никогда никому ничего не расскажет, не объяснит, не попросит прощения, не поможет. Ничего!
Инга громко вздохнула, а потом резко вжала голову в плечи.
– Чёрт, это ее мать, – шепотом сказала она.
Все обернулись к двери. Вошедшая женщина озиралась по сторонам. Под огромной шубой явно скрывалось худющее костлявое тело. Ноги как спички, да еще и колесом, в желтых колготках. Бежевые лаковые сапоги, свободно болтающиеся на этих тонюсеньких ногах. Неоновый лимонный цвет колготок дополнял грязно-желтый, словно кто-то помочился на тающий весной снег, оттенок шубы из непонятно какого меха. Бледное, как у мертвеца, лицо. Под большими провалившимися глазами темные с лиловым оттенком круги.
– Кто? – шепотом спросила Искра.
– Мать Леды, – ответил Герман.
В такой ситуации всем следовало бы отвернуться, но никто не смог. Инга чувствовала, как ее шея одеревенела, она не могла ею пошевелить, только бегала глазами по ребятам, которые тоже, словно по волшебству замерзли. Все смотрели на женщину, которая продолжала стоять на пороге так, что посетителям кафе приходилось ее обходить. Она прожигала их взглядом. Ее большие глаза горели злобой, неприкрытой ненавистью.
Когда голова женщины склонилась к правому плечу, не отводя взгляд от ребят, Инга просто оцепенела, только стук сердца в ушах напоминал, что она еще жива, еще дышит. Сонный паралич. Тогда было также. Но тогда была ночь, постель, сон. А сейчас кафе, день, люди вокруг. Но ребята рядом с ней тоже не шевелились, они все словно стали фотографией. Еще одной в добавок к тем, что лежали на столе.
Выпрямив голову, женщина неожиданно развернулась и вышла из кафе.
Только тогда пронзивший всех паралич исчез. Одновременно выдохнув, все зашевелились, словно их только что разморозили.
– Что, черт возьми, это было? – акцентируя каждое слово, голосом, ниже обычного, спросила Искра.
Переглядываясь друг с другом, никто не находил слов, не решался заговорить.
– Это… Это… Я не знаю, что это было, – запинаясь, сказал Герман.
– Список… Она знает про него, сто пудов знает! Как она на нас смотрела, это просто… Это полная жесть! Ты говорил с отцом? Черт возьми, надо все рассказать! – запинаясь, говорил Кирилл.
– Я не видел его еще!
– Где он?!
– Откуда мне знать?!
– Надо кому-то рассказать, это уже вообще не прикольно. Я вообще не поняла, я пошевелиться не могла, отвернуться не могла, как будто кто-то за голову держал и заставлял смотреть. Черт возьми! Мне плохо! Звоните предкам, че сидите! Моей мамы нет, я же сказала! Звоните, блин! Звони отцу! Какого хрена вообще!
Искра пыталась успокоить дрожь, обхватив себя руками.
– А что сказать? Что сказать? – Ярослав тоже дрожал, это было видно по телефону, который словно вибрировал в его руках.
– Подожди, – серьезный, совершенно не испуганный голос Германа немного привел всех в чувство.
– Что? – раздался хор голосов.
– Подождите.
– Чего?
– Надо кое-что проверить. За мной.
Герман резко встал из-за стола с таким шумом, что все посетители обернулись на него.
Искру продолжало трясти, когда она кричала на посетителей:
– Вы че не видели эту тетку?! Хрена вы сейчас на нас уставились?!
– Погнали, – сказал Герман, натягивая куртку.
– Черт, мы действительно в этом списке не просто так, – повторил Кирилл, когда все зашагали к двери. – Эта тетка в теме. Она точно в теме.
– И что это было с ее головой? – повторив наклон вправо, сказала Инга. – Черт, меня тошнит. Мне плохо.
Подкатывал приступ, в голове как лягушки запрыгали разные мысли. Все происходящее, хоть и было странным, но отдавало чем-то знакомым. Узнавание людей на фото, этот ведьминский взгляд у матери Леды, эти черные карточки. Что-то было в ее докладе про оккультизм. Что-то было там… Лягушки прыгали и тонули, прыгали и тонули.
– Мне тоже плохо, но надо идти. Пошли, – сказала ей сестра.
– Почему нельзя позвонить? Давайте позвоним! Куда погнали? Зачем?
Герман резко остановился и посмотрел на испуганного Ярослава.
– Позвоним по пути, обещаю. Всем позвоним. А пока успокойся. Пойдем. Я кое-что вспомнил. Вспомнил про Леду. И не бойся. Не бойся, слышишь. Все не бойтесь. Инга, ты как?
Она выглядела хуже всех и понимала это. То, чего боялась – показаться слабой и больной – происходило с ней прямо сейчас, и с этим уже ничего нельзя было поделать.
– Ей надо на воздух. Пойдем, – ответила за сестру Искра.
Все вышли на улицу. Театральный проспект в воскресенье днем был таким оживленным, понятным, простым. Кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, кто-то мчался на электросамокате, где-то взревел двигатель машины. Жизнь продолжалась. Простая и понятная жизнь продолжалась.
Инге резко захотелось того, чего не хотелось несколько минут назад. Все рассказать. Вот все! Про маму, про панические атаки, про призраков, про свою боль, свои страхи. Рассказать, чтобы все эти мысли не взорвали ее изнутри.
– Получше? – спросил Герман, взяв Ингу за руку.
Его прикосновение подействовало на нее как дефибриллятор. Удар током, и вот она уже может говорить. Лягушки перестали прыгать в голове.
– Норм, – выдавила она.
– Пошлите. И не надо бояться, – сказал Герман как будто ребятам, но Инге показалось, что в первую очередь он сказал это самому себе.
Глава VII. ТОГДА. Главный
Главный затылком чувствовал, как закипает злость внутри его брата-близнеца, когда они стояли перед дверью Малой.
«Как корабль назовешь, так и поплывет. Слишком часто тебя стали называть не Бесстрашным, а Бесом. Вот ты им и стал. И куда подевалась твоя добрая сила?»
Но злость брата была понятна. То, что открылось в личных делах, которые хранил отец, вызвало негодование у всех.
Беса взбесило описание матери как «алкоголички с психическим расстройством». Близнецов обескуражило такое наглое вранье. Мама не было ни алкоголичкой, ни психованной. Они были счастливыми тремя мушкетерами, все за одного, пока в жизни мамы не случилось что-то страшное, то, что буквально за пару месяцев превратило ее в другого человека, и она не придумала ничего лучше, кроме как покончить с собой.
Бесстрашный злился, а Главный в очередной раз убедился в том, что за всем произошедшим с ними пятерыми что-то кроется. Все непросто.
Отец Белого и Кудрявой тоже был записан как алкоголик, который в приступе белой горячки убил свою жену. Но Белый утверждал, что отца как будто подменили. Из доброго и заботливого человека он превратился в пьющего агрессивного тирана, хотя раньше никаких проблем с алкоголем у него не было. У них все было хорошо, они были счастливы, пока в одночасье все не покатилось в пропасть.
Чокнутый не мог скрыть разочарования, когда увидел, что большая часть информации о нем просто отсутствовала.
Он плохо помнил жизнь до детского дома. Только какие-то сумбурные обрывки. Чокнутый однажды поделился одним ярким воспоминанием о родителях. Как они танцевали под песню на английском языке, уже потом Чаки узнал, что это Стиви Вандер, «I just call to say I love you». Он рассказывал, что мама заливисто смеялась, когда отец поднимал ее на вытянутых руках вверх. И отец смеялся. А еще Чокнутый помнил, как целовал свою маленькую сестру в лоб, пока мама держала ее на руках.
В его личном деле о причинах смерти отца и матери не говорилось, о сестре вообще не было ни слова.
Прочитав дела всех пятерых, Главный не нашел ответа на самый важный, больше всего интересующий его вопрос: «Почему отец усыновил их всех?» Однажды он прямо спросил его об этом, но полковник ответил тоном, означающим, что больше спрашивать не имеет смысла: «Поймете в свое время».