Дарья Гусина – Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг (страница 11)
– И сосиски?
– Куда же мы без них.
Молька успокоилась и перебралась на широкий деревянный подоконник. Там она рассматривала прохожих, пока не заснула, подложив ладони под щёку. Я накрыла её своей шалью, продолжая изучать посетителей и доедать мясо.
Заметила, как за столик под фонарём посреди зала усаживается группа из четырёх человек… гномов? Похоже, я только что встретила здесь альтернативную расу. Ну почему бы нет? Если где-то живут горные тролли, почему бы им не соседствовать с подгорными гномами? Или равнинными гномами? Молька спит, и не у кого попросить о консультации.
Рост самого высокого маленького мужчины не превышал полутора метров. На гостях была вполне себе городская одежда: добротные куртки, жилеты, чистые широкие штаны со множеством карманов. Один, рыжебородый, щеголял в очках с медной оправой. У всех пальцы были окрашены в чёрный, как если бы они работали с металлом.
– Скобянщики пожаловали, – разносчица Тирра забрала у меня пустую тарелку из-под капусты и устало проговорила. – Эти до утра засидятся.
Я посочувствовала ей вслух, и Тирра удивлённо на меня поглядела, чуть отстранясь, словно прикидывая, я ли это. Похоже, толстая Вель особой эмпатией не отличалась. Хотя Тирра была со мной любезна. Впрочем, она была любезна со всеми. Даже со скобянщиками, которые тут же забросали её заказами. И как она их запоминала без записей?
Напротив меня на пустой стул внезапно плюхнулся… типичный представитель маргинального сообщества. Будь я сейчас в своём мире, я бы решила, что передо мной забулдыга Эдик из соседнего дома: заношенная куртка, разбитые вдрызг ботинки и драные снизу брюки на подтяжках. Коричневая от попоек морда, глаза-щёлочки в набрякших веках. Со временем все пропитые насквозь мужики становятся на одно лицо. Бабы тоже.
– Ве-е-ель, – проблеяло существо, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.
– Ты кто? – вырвалось у меня.
– Дожили, – забулдыга с грустью покачал головой. – Меня не узнаёт моя лучшая подруга, можно сказать, сестра по духу. А ведь как хорошо мы с тобой вчера посидели?
– Тамбовский волк тебе сестра, – процедила я, догадавшись, что передо мной тот самый герн Бренц, осквернивший угол моей лавки содержимым желудка.
– Дай на наливку, Вель, – потребовал «братец».
– Обойдёшься. Ты себя в зеркале видел?
– Сегодня плохой день, – пожаловался пьяница. – Только ты можешь меня спасти.
– Денег нет, – отрезала я. – Иди домой.
– Дай хоть поем.
Бренц нагло притянул к себе тарелку со свиной рулькой и вгрызся в остатки мяса.
– Тварь ты, Толстая Вель, – с той же поэтической грустью констатировал Бренц. – Я к тебе со всей душой, а ты медяк зажала.
Тварь? Кто? Я?! Я вдруг почувствовала, как против воли у меня съезжаются к переносице брови, выпучиваются глаза и выдвигается вперёд нижняя челюсть с оттопыренной губой. Зрелище, учитывая специфическую внешность Вельты, держу пари, было весьма неприятным, пугающим. Герн Бренц, похоже, как раз и испугался. И не на шутку. Бросив еду, он весь как-то сполз под стол, выставив вперёд грязные ладони.
– Вель, ты чего? Злишься на что-то? Да что я сделал-то!? Вель, не надо! Меня сегодня уже отлупили! А за что – не помню! Ты из-за мяса? Я заплачу!
«Стоп, Валентина, – сказала я самой себе. – Немедленно успокойся. Это не ты, это Толстая Вель. Приди в себя. Дыши. С каких пор всякое отребье способно довести тебя до бешенства?»
Так, реакция явно не моя. Я начала медленно вдыхать и выдыхать животом. Это было довольно сложно, поскольку живот Вельты представлял собой незыблемую глыбу жира. Но мне всё-таки помогло.
– Злюсь за дело! Мне плевать, помнишь ты или нет! – приподнявшись и перегнувшись через стол, я так громко гаркнула в лицо бывшего собутыльника, что на меня снова обернулся весь зал. Герн Бек явно забавлялся сценой нашей перебранки, еще больше став похожим на Леопольда. – Так вот! Завтра жду тебя у себя в девять, нет – в восемь ноль-ноль.
Герн Бренц снова умоляюще сложил руки:
– Ты чего? Сбрендила? Я же раньше полудня никогда не просыпаюсь.
– А ты проснись!
Руки снова непроизвольно сжались в кулаки. Но у Бренца вид сделался таким несчастным, что я сжалилась. И какой толк стращать бывшего собутыльника, если он всё равно не проснётся?
– Ладно, придёшь в десять. С собой иметь ведро и швабру. Поможешь прибраться в лавке.
– Я? – несказанно удивился пьянчуга.
– Ты. Или кто там ещё у меня в углу наблевал, бутылки раскидал и одну разбил?
– Я? – с ужасом повторил Бренц.
– Ты-ты.
Бренц понял, что сегодня ему не прилетит, выпрямился и пробурчал:
– И что на тебя нашло только? Вот же вы… бабы. Все как одна от Луны зависимые. То ластитесь, то зубами щёлкаете.
– Я тебе порассуждаю, – уже тоном профессора Измайловой предупредила я. – Чтобы был как штык. Не явишься – всё тебе припомню. Найду даже на Луне.
– Ладно, – буркнул собутыльник и… как-то испарился из-за стола, словно его и не было.
Правда, незаметно прихватив с собой бутылку сидра. Но переживать по этому поводу я не стала. Покосилась на свои, пудовыми гирями лежавшие на столе, кулаки. Сначала на левый, потом на правый. Да уж, таким точно убить можно. Вспомнилось, как утром это тело без труда подняло корыто литров на восемьдесят, полное грязной воды. Откуда же у Вель такая сила?
Текущее действие: сопряжение.
10%… 12%… 17%...
Ощущение было, будто я смотрю на экран прозрачных часов со светящимися цифрами. Как раз такие часы на семидесятипятилетие мне подарила Зоя Марковна. Казалось, что цифры на них висят прямо в воздухе.
Я видела перед собой голографический… экран? терминал? Стоило сдвинуть взгляд, и он перемещался вместе с ним.
18%… 19%…
Сопряжение не выполнено. Доступ к базе эгрегора не осуществлён.
Причина: конфликт души экстрактора и тела акцептора. Уровень конфликта – критический.
Дальнейший язык интерфейса, подтвердить/изменить: русский… синдарин… оркский… гномий… наречие троллей…
– Русский, – ошеломлённо выдавила я.
Ну, на синдарине пару фраз свяжу, конечно. Я все-таки столько лет преподавала английскую литературу. «Сильмариллион» наизусть помню (шучу, никто никогда не выучит Толкина наизусть), но орский… Хорошо хоть клингонского в списке нет.
Так, стоп! Какой такой конфликт? Какие такие одиннадцать дней? Что за разрыв? Я что, снова умру?!
Глава 7
Я три раза хлопнула глазами – надпись исчезла. Поводила взглядом влево-вправо – надпись появилась. Да что же это такое? Я думала, что попала в обычный (ладно, необычный, с магией) мир. А это… компьютерная игра какая-то?
И что мне делать? Как устранить конфликт души и тела? И не чувствую я как-то этого самого конфликта. Да в этом теле мне неудобно. Малейшая нагрузка – болят ноги, плечи и спина. А тут ещё что-то почки начали беспокоить, что, впрочем, не удивительно, учитывая анамнез Вельты. Странно ещё, что у неё все органы не отказали, с такой-то любовью к наливке.
Признаю, мне здесь тяжело. Тело вроде слушается, но мозг пока не адаптировался к новым размерам. При ходьбе меня раскачивает, а ноги иногда подгибаются. Временами не понимаю своих габаритов, врезаюсь в стены. Но это всё побочные эффекты моей смерти в том другом мире, и я готова их терпеть, раз мне дали второй шанс. Но зачем же этот шанс теперь отбирать?
Эгрегор? Слово было мне знакомо, разумеется. Я встречала его в английской эзотерике и философии. Энергоинформационная структура, по сути коллективная мыслеформа. Что-то вроде нейросети, существующей за счёт общих идей, эмоций и целей определённой группы людей, если говорить на современный лад.
Чушь какая-то. И главное – с какой стати мне умирать через одиннадцать дней? Цифра тоже, конечно, не простая. В индийской культуре одиннадцать – это и количество органов чувств, и разные там божественные силы, разрушительные иногда, кстати.
Да не хочу я умирать! Я только жить начала… повторно. У меня вон… Молька.
Но самый главный вопрос: что мне делать, если я хочу выполнить задание?
Ничего не придумав, я залпом выпила кружку воды. Из-за соседнего столика потянуло запахом пива. Внутри у меня всё перевернулось. Я словно воочию почувствовала, как пенистый напиток стекает по моему горлу, лаская нёбо, насыщая и стирая жажду. Громко сглотнула. Интересно, можно ли назвать конфликтом моё желание выпить и моё одновременное нежелание пить? Тело просит, а душа сопротивляется. И будет сопротивляться, пока не победит.
В это мгновение перед глазами всплыла новая светящаяся золотистым надпись: