Дарья Гущина – Сундучок мертвеца (страница 2)

Дом – это тоже повод, неохотно признала я. Ничего не снимать, иметь свой угол – и свою просторную мастерскую. И, опять же, деньги, которые я могу вложить в новые опыты (и звание), а не в съёмную крышу над головой.

И, в конце концов, это мамин дом. Не отцовский. Это дом моих предков – по маме. Куда, оказывается, я могла вернуться ещё семь лет назад.

Когда мама заболела, мы перебрались на Ремесленные острова. Где полно мелких малонаселённых островков и большой спрос на рабочие руки даже подмастерьев: для амулетов, востребованных на материках. Для лишённых чудесной силы материковых людей амулеты создаются только здесь. Но так-то хороший ремесленник нужен везде – и может работать везде. Хоть на Ремесленных островах, хоть на Сонных. Хоть на Серых.

И это тоже мой дом.

А последний мамин завет: прости отца. Или хотя бы не злись на него. Не люби, но и не злись. И я обещала.

Я шепнула наговор, снимая часть защиты:

– Проходите, силд Шутнар.

Надеюсь, я об этом не пожалею.

Глава 1

Серый город не любит чужаков. Приезжие должны плодотворно трудиться на благо города, не то житья им здесь не будет. Сергород затаит обиду, высосет чудотворную силу, заберёт здоровье, сведёт с ума – и сгинет чужак во цвете лет в неизвестном направлении. И искать его никто не будет, хоть все ищейские пороги обей. Известно же: Серый город не любит чужаков. И уничтожает неугодных.

Странно, что делом отца всё-таки решили заняться. Отец же чужак, пришлый, и все признаки нелюбви Серого города налицо – пошатнувшееся после тридцати лет здоровье, иссякающая чудесная сила и, главное, признаки безумия. Это и таинственный отцовский проект, и огромные долги, из-за которых мы точно лишились бы дома, не будь он маминым. Друзья мамы в первые годы её болезни, пока она ещё узнавала своих, навещали и рассказывали последние сплетни. У меня от них волосы дыбом вставали. И каждый раз я думала: хорошо, что мы уехали и не видим всего этого.

Наверное, если бы прах отца не всплыл вместе со знаменитым сундуком на Красном кладбище Сонных островов, никто бы его не искал. Сгинул – и сгинул. Чужак же. Приезжий. Довёл город. Но всё равно странно, что ищейцы взялись.

Я сидела на крыльце дома в окружении сумок и думала о чём угодно – лишь бы оттянуть время. Входить не хотелось. То есть и хотелось, и нет. Я не была здесь двадцать лет. И минимум семь лет дом простоял без хозяина. А если вспомнить, что отец и хозяйство – вещи несовместимые и нигде не пересекающиеся, то домом никто не занимался всё те же двадцать лет. То есть с порога на меня обрушатся холод, сырость, пыль, грязь, мыши, насекомые и наша знаменитая сергородская паутина.

И не только. Крыльцо и каменные тропы в проплешинах жухлой травы. Запущенный сад в море неубранной листвы. Хозяйственных дел выше крыши. А я работать хочу, аж руки чешутся.

Силд Шутнар слово сдержал и заказами загрузил. Само собой, из жалости и благотворительности, потому что такую мелочь он мог купить в любой лавке, а мне по званию не полагалось творить вещи уровня мастеров, только подмастерья. Но жалость – не жалость, я всё взяла. Сергород – столица многочисленных Серых островов, и жизнь тут страшно дорогая. Особенно ближе к зиме. К тому же именно из полезных мелочей чаще всего появляется искра – и новое изобретение.

Мысли о заказе взбодрили. Вот куда мне точно хочется, невзирая на паутину и прочее, так это в свою родную мастерскую. Уезжая, я с отцом и друзьями детства не так тяжело расставалась, как со своей мастерской. Я же её сама создавала – каждый уголок красила и заговаривала, каждую полочку делала и крепила... Там всё с любовью к ремеслу обустроено, каждый шкафчик с душой сделан. И инструментов, и заготовок, и материалов я, уезжая, дома много оставила.

Воспоминания о переполненных шкафах, ящиках и сундуках взбодрили ещё больше. Нас, ремесленников, часто называли бездушными – дескать, вещи для нас дороже людей. На человека мы внимания не обратим, а за собственноручно созданную заготовку поругаемся и убьём. Отчасти так оно и было. Отца снова и снова хотелось ругать, а дом – жалеть и спасать.

Там же столько моих изделий и полезных заготовок...

Я обернулась на серую громаду дома. Четыре этажа плюс подвал и чердак. Бесчисленное количество спален, ванных комнат и кладовок. Кухня на каждом этаже. Когда-то здесь располагался один из первых гостевых домов, а потом мой пра-(забыла, сколько раз пра-)дед выкупил для своего большого семейства сначала один этаж, потом второй, а потом и всё здание, и землю.

Мне, конечно, такой огромный дом не нужен. У меня нет ни времени, ни денег его содержать. И вряд ли будут. Может, всё же продам. Покаюсь перед предками, что не сберегла родовое гнездо, – и продам. Куплю себе домик на Ремесленных островах и утону в опытах. Или изобрету наконец что-нибудь немыслимо полезное и немыслимо же обогащусь. Буду жить на отчисления с изобретений, возьму звание мастера, найму толпу прислуги и сдам верхние этажи. Жильё здесь в цене.

Мечты-мечты...

В любом случае дом нужно привести в порядок – для начала чтобы перезимовать. Обитать в сергородском гостевом доме при наличии своего непрактично. И дорого.

Собираемся. Утро же. Спальню, кухню и ванную я точно вычистить успею. И утро сырое и зябкое. Пора в тепло.

Я тоскливо посмотрела на калитку, скрытую старыми голыми деревьями, в очередной раз победила в себе острое желание послать ищейцев штормовым морем и сбежать обратно, встала и поднялась по ступенькам. Достала из кармана связку из двух ключей и родового амулета, шепнула наговор. Амулет – круглая бляха со спиралью, знаком принадлежности к древним родам Серых островов, – слабо засветился собственно серым.

И ничего не случилось. А должна была полыхнуть всё тем же серым защита. Я помнила, как родители снимали её, когда мы возвращались из поездок: наговор – амулет – дрожь воздуха и серые искры на стенах, двери и даже крыльце. Яркие искры – дождевыми струями стекающие по темнеющему камню к амулету. Сейчас я не увидела ничего.

Ни-че-го.

Так.

Я развернулась, сбежала по ступенькам и торопливо направилась к калитке. Сад маленький – лишь бы деревья от близко стоящих соседних домов закрывали и не душил бесконечный серый камень. Каменная ограда – немногим выше отца, лишь бы территорию отмечала и прохожие носы не совали. Я пришла в Серый город родовым «мостом», сразу к крыльцу, минуя калитку, – это древнее чудо моей семьи: откуда угодно при резкой нужде попасть домой. И калитку не проверяла.

Оказалось, зря. Когда я вставила ключ в замок, он щёлкнул – закрываясь, а не открываясь. А когда шепнула защитный наговор, из амулета выпорхнул рой серых искорок, впитываясь в камень ограды. Калитка была прикрыта – и только. То есть мой дом стоял без защиты. Даже на ограде и калитке. Все эти годы?.. И что там уцелело – кроме того, что отец наверняка распродал, рассчитываясь с долгами?..

Ладно...

Воры по родовым гнёздам не шарят – чревато. А предположить, что кто-то забудет поставить защиту, невозможно. Часов через десять-двенадцать хозяйского отсутствия она поднимется сама. И мы, точно помню, «мостом» проходим сквозь неё, ничего не ломая и не снимая. То есть отец каким-то образом её... наверное, усыпил. По неким своим таинственным причинам.

Я вернулась к крыльцу, снова поднялась по ступенькам и подошла к двери. Потянула на себя внешне массивную, но лёгкую дверь – и она приоткрылась. Безо всяких ключей.

Ношт, а... Может, ты в курсе?

Чудесный серый камень, из которого сложен каждый дом в городе, естественно, смолчал. Из коридора потянуло сыростью, ветошью и приторной сладостью расплодившейся паутины. Мне стало жутко.

А если кто-то заметил?.. Если кто-нибудь занял дом?..

Хотя... Ищейцы же не заметили. Не то силд Шутнар не просил бы об обыске. Им же любые заветы нипочём, если преступление, – и согласие для обысков, поди, не требуется. И защита им тоже нипочём, если взят чёткий след.

Будем считать, что раз они не заметили, то простые люди – тем более.

Я открыла дверь и сморщилась. Ну конечно... Всё пространство широкого коридора, от пола до потолка, почти до самого порога, затянуто серо-белым полотном. Толстым, плотным, пыльным. И очень недовольным. А проклятый этот приторный запах...

Из внутреннего кармана моего плаща донёсся воинственный писк.

– Выходи и борись, гордый змей, – я хмыкнула. – Ну, давай-давай, раз такой смелый.

Карман дёрнулся, и писк затих. Наградило же Бытие питомцем...

Я натянула на лицо шарф и решительно достала из кармана плаща склянку. Тёмная жидкость за стеклянными стенками вспучилась.

Паутина явственно дрогнула, но позиций не сдала. Напротив, она тоже вспучилась пузырями и завоняла ещё отвратнее. И сама виновата. Я прошептала наговор, снимая печать с горлышка, и второй, усиливающий действие. И щедро плеснула жидкость на полотно.

Никогда прежде не видела, чтобы паутина так быстро сворачивалась и шустро удирала. Словно сотни рук сорвали с потолка пыльное полотно и моментально скатали его в рулон. Который тут же истончился и исчез за дальней дверью, ведущей на лестницу. Оглушительно хлопнуло. А жидкость повисла в воздухе, разочарованно суча чёрными щупальцами.

– Обратно, – и я шепнула наговор.

Жидкость вернулась в склянку. Я запечатала её, сунула в карман плаща и торжественно сообщила: