Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 59)

«Мы, моряки Краснознаменного Балтийского флота, стоим на охране города Ленинграда. Девушки, знайте, что пока льется в наших жилах кровь, мы не отдадим наш красавец Ленинград врагу. Уничтожим немецких захватчиков! А вы, наши дорогие сестры, трудитесь на полях не покладая рук. Победа будет за нами!»

Поздно вечером, возвращаясь с поля, где я была у девчат ночной смены, я увидела Кострикину. Вынырнувшая из-за облака луна осветила тоненькую, высокую фигурку Маши, прижавшуюся к березке, что росла около палисадничка нашего дома.

Я подошла к Маше, спросила, почему она не спит.

— Не могу, Даня, все думаю о Бугрове. Какой он? Неужели у него семья погибла? Фашисты извели их? А может, еще живы? А как зовут Бугрова? Наверно, Иван. И.В. Вишь, как подписал. Наверно, он мужественный, сильный — лейтенант-танкист. Все танкисты — народ особый, да? А он думает, что я комсомолка. Как написать-то ему?

— Как есть, — отвечаю я, — напиши, что, мол, я еще не комсомолка, но думаю вступить в комсомол, так ведь?

— Так. А что же еще ему написать?

— Что на душе лежит, то и пиши.

— Можно, Даня?

— Конечно.

— А у меня на душе много хороших слов, все и писать?

— Все и пиши.

— Ты иди, Даня, ложись спать, ведь завтра рано вставать, а я еще постою. Ты иди.

Я ушла. Уснула нескоро. Сон не шел. Думала о Михаиле. Когда засыпала, Маши еще не было. В окно смотрела огромная красная луна. Там у дерева, под этой красной луной, Маша думала о лейтенанте-танкисте Бугрове.

Теперь она ждала писем и получала часто, написанные одним и тем же почерком. Мы этот почерк хорошо отличали от всех других, ведь Маше писали письма очень много бойцов.

Вскоре Маша вступила в комсомол, вступила и Нюра Анисимова, так что к концу года вся наша бригада стала комсомольской.

В 1943 году, весной, когда шла посевная и мы снова боролись за гектары и работали, напрягая все силы, в это напряженное время на Машу обрушилось горе.

Я стала замечать, что она нервничает. Раза два спросила, что с ней. Она посмотрит на меня сухими глазами, нахмурит брови и недовольно скажет:

— О чем ты, Даня? — Я и замолчу, понимаю, неприятно Маше, что вижу ее переживания.

Мы все заметили, что перестали приходить Маше письма со знакомым всем нам почерком. Наверно, с танкистом Ваней что-то произошло. «Уж не убит ли?» — с тревогой думала я. Может, ранен? Он стал уже майором и орденоносцем, об этом рассказала нам Маша.

Мы с Машей были в вагончике и ремонтировали головку блока, когда пришел почтальон и принес большую кипу писем. Почтальон ушел, а мы с Машей стали разбирать письма. Я заметила, как лихорадочно она просматривала письма, как отбрасывала все, что были адресованы ей, искала только одно-единственное, но его не было. Потом, уже не торопясь, стала рассматривать треугольнички писем, присланных ей. Вдруг она остановилась на одном. Оно было в настоящем почтовом конверте, а не свернуто из бумаги треугольничком, как обычно писали тогда с фронта.

Маша быстро вскрыла конверт, вижу — на хорошей бумаге, что-то напечатано. Она прочла, вскрикнула, страшно побледнела, посмотрела на меня испуганными, страшными глазами, хотела что-то сказать, но голос ее пресекся, она не могла выговорить ни слова. Маша прижала к груди письмо и выбежала из вагончика.

К ночной смене Маша пришла. Ее осунувшееся лицо было бледно, губы запеклись, как в лихорадке, воспаленный взгляд был мрачен. С этого дня она замкнулась в себе и ни с кем почти не разговаривала. Во взгляде ее больших глаз теперь было что-то страдальческое, отрешенное от мира.

Однажды ночью, когда началась страшная гроза и я побежала к девчатам, работавшим в поле, в ночном, Кострикина раскрылась передо мной.

Молнии то и дело полосовали небо, со страшным треском грохотал гром, дождь лил как из ведра. Мы с Машей прижались к машине и закрылись брезентовым плащом, который я захватила с собой. И тут Маша сказала мне:

— Даня, почему так несправедливо судьба распоряжается, — ты знаешь, у Бугрова семью фашисты зверски замучили. Когда город освободили, он узнал. Он должен был за них отомстить, должен, а его через несколько дней убили. У них стрелка-радиста убило и Ваню, — а водитель жив остался, он вывел танк из боя. Почему Ваня погиб? И семья вся, и он — почему? Он должен был жить, должен, Даня, должен же был, да? Ну, скажи, да? Я вот все думаю, думаю, хочу понять, почему в жизни бывает такая несправедливость?! Ты мне скажи!

— Потому, что война, Машенька. Сама война — большая несправедливость. И чтобы люди перестали гибнуть, мы должны сделать все, чтобы она скорее кончилась.

— Ты помнишь, как Ваня писал в своем первом письме? Он тогда писал: «Вы ведь тоже проявляете храбрость. Ваша работа на тракторе — это та же боевая вахта, та же высота, за которую мы бьемся здесь, на фронте». Так вот, Даня, я хочу каждый день брать высотку за высоткой, каждый день! Это для Вани, это для победы! Ах, Даня, он так хотел жить, он так ждал победы!

Маша замолкла, в это время вспыхнула яркая молния, и я увидела мокрое от дождя, смертельно бледное лицо Маши и ее темные горящие глаза. Молния погасла, грянул такой ужасный гром, что мы в страхе прижались друг к другу.

Но вернемся к прерванному рассказу, к осени 1942 года.

Как я уже сказала, мы получали очень много писем. Во многих письмах бойцы (особенно молодые) просили, чтобы мы послали им свои фотокарточки. Дуся в выходной день съездила в Рязань и сфотографировалась. Она тщательно завилась, навела «блеск и красоту» и была очень довольна, как получилась на карточке. Привезла, она их двенадцать штук и посылала только летчикам и морякам. Очень скоро у нее завязалась переписка с летчиком, Героем Советского Союза. Дуся ужасно гордилась: этой перепиской и была крепко влюблена в своего корреспондента. Он прислал ей свою фотокарточку. Снят он был накануне войны в аэроклубе. С карточки на нас смотрело озорное и приветливое лицо юноши в летном шлеме и летной курточке.

Эту фотокарточку Дуся всегда носила с собой. Бывало, работает на тракторе, — а она теперь очень старалась — вынет карточку из кармашка комбинезона и полюбуется на него, а то и поговорит с ним.

— Володечка, — скажет она карточке, — ты ужасно какой симпатичный, деликатный, глазки миленькие, а уж улыбка такая, что расцеловать хочется! — поцелует карточку, осторожно положит ее обратно в кармашек, вынет маленькое зеркальце, полюбуется и на себя, потом спрячет зеркальце и скажет мне (я частенько бывала у нее на поле):

— Хоть лопну, Даня, а полторы нормы сегодня сделаю, а ты в моем письме к Володечке черкнешь, мол, Дуся молодец, на своем тракторе по полторы нормы дает. Согласна?

— Согласна.

Как-то вечером, когда мы ложились спать и Дуся, вынув карточку, любовалась Володечкой, Нюра Анисимова спросила ее:

— А если Володечка будет ранен и ему отнимут ногу, выйдешь за него замуж?

— А как же, — ответила Дуся, — да ты знаешь, какая у нас любовь? Такую поискать надо и то не найдешь.

— А если самолет его разобьется и он две ноги потеряет, тогда как? — не унималась Нюра.

Дуся нахмурилась и долго молчала, она сопела, вертела карточку, потом недовольно ответила:

— Оставить одного, без двух ног? Возьму его.

Это Дусино представление о благородстве совпало с нашим, и мы все с ней согласились, что иначе никак нельзя поступить. Дуся оживилась.

— Ну и что такое, что без двух ног, скажите пожалуйста, — заговорила она, — да тятя мой тут же смастерит ему клюшки, он и будет передвигаться. Детишки у нас будут, и стану я настоящей бабой, и при собственном муже и с детишками. И достаток у нас будет — приданое у меня есть, совеститься не придется, и перины, и подушки, одеяла стеганые, одеяла шерстяные, много у меня всего, да еще сейчас добра наживу, платят нам хорошо, да тятенька помогать нам будет. Между прочим, пенсию должны ему дать, да и я сама работать буду, — да еще как жить-то поживать будем, хоть и ног у него нет!

Демидова запротестовала:

— Да что вы, девчата, с ума, что ли, сошли, зачем каркаете, человек жив, здоров, а вы говорите, будто он уже и ноги потерял. Ну и дурищи же вы!

Дуся смеется:

— Это мы так, примеряем на всякий случай, война же. А с Володечкой ничего не случится. Мы уж решили, окончится война, вот тогда…

Жизнь в те годы была очень жестокой: Володя погиб смертью храбрых.

Пришел к нам в поле почтальон. Отнесли мы Дусе письмо, она пахала. Вдруг слышим сильный крик. Я бросилась к Дусе. Трактор ее тарахтел, но не работал, стоял на месте. Дуся кричала, захлебывалась слезами:

— Нету моего Володечки, нету моего Володечки! — с рыданиями повторяла она.

Больше Дуся ни с кем из бойцов не переписывалась, и после окончания всех тракторных работ, когда мы перешли в МТС ремонтировать свои машины, Дуся переехала жить в Рязань. Там она поступила на завод.

Еще до того, как погибли Ваня и Володя, к нам в бригаду приезжал летчик, Герой Советского Союза — Алексей Хлобыстов. Алексей — рязанец, из Захаровского района. На фронте был тяжело ранен, долго лежал в госпитале, теперь долечивался и собирался снова на фронт «лупить фашистских гадов», — как сказал он нам.

Вместе с Хлобыстовым к нам приехала Старченкова. Все трактористки, не занятые работой, собрались для встречи Героя. Мы показали ему наши поля, он внимательно осмотрел тракторы и подивился тому, как мы на таких старых машинах добиваемся большой выработки, долго смотрел, как пашут наши трактористки.