Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 61)
— А ты вздыхай, вздыхай больше, — возмутился Зайцев, — сорвем зяблевую вспашку, что весной делать будем? Нет, ты мне скажи, ежели мы сейчас не заложим основу будущего урожая, что будем делать весной?
— Да ты погоди, в азарт не входи, — остановила его бригадирша, — все дело в том, кому поручить из баб начать нагорновское движение. Другие за ней потянутся.
— Это дело ты говоришь. Правильно. Кто, бабоньки, начнет? Подумайте, пошевелите-ка мозгами.
И тут бабы хором:
— Нюшка Сорокина начнет, Нюшка.
— Дело, — оживился Зайцев, — она не подведет.
Мы переглянулись с Полей Метелкиной. Я спрашиваю:
— Нюша у вас лучше всех снопы вяжет и пашет лучше всех?
— Нюшка-то? — спросила одна из женщин. — Да она у нас на все руки мастер, все умеет. Прикажи ей завтра Зайцев: «Нюра, веди трактор» — она и трактор поведет.
— Баба она безотказная, — заговорили женщины, — артельная баба, на нее положиться можно.
Да, такой была Нюша Сорокина. И ей правление колхоза предложило возглавить нагорновское движение в «Красном пахаре».
Она пахала недалеко от нас. Начала вместе с нами, в шесть часов утра. Витьки около нее не было. Привыкла она работать с ним, а тут пахать должна была одна. Сына послали на другую работу.
Через четыре часа лошади у нее запарились, бока у них были мокрые. Распрягла их Нюшка, ей ребята подвели пару свежих лошадей, а этих уставших отвели отдыхать.
Я как раз шла на наши дальние поля к Нюсе Фоминой. Поравнялась с Сорокиной и спрашиваю ее — устала ли? Она посмотрела на меня своими веселыми глазами и, смеясь, ответила:
— К чему это уставать-то, день только начался. Я трактор твой, может, хочу обогнать, не осерчаешь?
— Не осерчаю.
У Фоминой заглох мотор, она стала его заводить, ручка сильно отдала назад и ударила ее по руке. Она вздулась, посинела. Я велела Нюсе немного отдохнуть и часа три проработала на ее тракторе. Когда, возвращаясь обратно в свой вагончик, поравнялась с Нюшей, ей ребята опять подвели новую, свежую пару лошадей.
Нюша устала. Лицо у нее было все в пыли, она шла за плугом уже тяжело, но, увидев меня, все же крикнула:
— Как дела, бригадирша? Все за твоими тракторами бегу, да все не управлюсь.
— Обедала хоть, — спросила ее.
— Прибегал Витюшка, обед приносил.
— Ох, устала как ты, — пожалела я ее.
— Все одно, все там будем, только, правда, не в одно время. Хоть бы мои мужики в этом деле меня не обогнали, все думки о них, — и она замолчала, упорно шагая за плугом.
В шесть вечера, во время пересменки, мы увидели Нюшу. Она вела с поля третью замученную ею на пахоте пару лошадей.
Нюша шла медленно.
Мы окликнули ее. Она с трудом подняла голову: ее глаза потухли, лицо посерело от толстого слоя пыли, но все же она нашла в себе силы и сказала:
— Справилась, девчата, нагорницей стала. За день вспахала 4,3 гектара. Теперь девок наших на соцсоревнование вызову. Ну, ладно, мир вам, девчата, а я домой иду.
— Ой, девчата, как бедненькая Нюшка устала-то, — с жалостью говорит Анисимова. — Вот если бы было у нас больше тракторов, они бы так не пахали.
— Да если бы все трактора работали, как наши, уже легче было бы им, а то сколько отстающих среди трактористов, черт бы их побрал, — с сердцем говорит Фомина. — Сейчас плохо работать на тракторе, значит, народ свой предавать. Я вот для Нюши завтра полгектара лишних сделаю, обедать не пойду, а сделаю.
— И я, — говорит Демидова, — тоже полгектара лишних обязуюсь сделать.
И тут все девчата взяли такое обязательство. И на следующий день это обязательство все выполнили. Демидова бегала к Нюше Сорокиной и рассказала ей, что для нее наши трактористки вспахали сверх всяких обязательств лишних три гектара. Нюша нас поняла и была очень обрадована нашим подарком. Она рассказала нам, что Витюшка вызвал ее на соцсоревнование и на бороновании за один день дал две нормы.
— Поняли, что за мальцы у нас? Ведь ему-то, поди, четырнадцать только еще будет, а он уже вот какой сознательный! А его друг Толька работал на конных граблях, сгребал опавшие стебли с колосьями, и вишь ты — вместо нормы три гектара сгреб с двенадцати. Поняли?
Нюша гордилась мальчишками своего колхоза и радовалась каждому их успеху. Сама она с утра опять взялась за пахоту и все дни работала по-нагорновски.
Мы решили за время фронтовой декады выполнить свое второе обязательство — завершить вторую годовую норму. Работали сверхударно. Вечерами Фомина читала нам газеты.
Помню одну статью Елены Кононенко, которая очень сильно подействовала на нас. В ней говорилось:
«В Шклове фашисты уничтожили 6 тысяч мужчин и женщин, а детей вместе с убитыми отцами и матерями бросили живыми в яму и засыпали землей — живые дети умирали в страшных мучениях. Три дня над могилами шевелилась земля»… (Из ответного письма белорусских партизан Татарской АССР.)
Три дня над могилами шевелилась земля… Товарищи, вы понимаете, три дня над могилами поднималась земля. Там задыхались советские дети. Девочки, мальчики. Такие, как твой сын, твоя дочка. Они упирались руками в землю, которая навалилась на них, засыпала их глаза, рты. Они плакали, звали. Потом они стали хрипеть. Все».
Я вспомнила чудовищный сон, виденный мною в Козловке, когда мы с часа на час ожидали фашистов. Но то был сон, а здесь!..
В этот же вечер я написала письмо Саше. Оно было коротким и злым.
«Здравствуй, Саша.
Получила оба твоих письма. Зачем вспоминать прошлое? Что было, то травой заросло. И сейчас надо думать не о любви, а о ненависти, ярой ненависти. Фашисты убивают и мучают наших советских людей, живьем закапывают в землю детей. Прошу тебя — бей фашистов! Бей без жалости. А я тебе обещаю трудиться еще больше, еще лучше. У нас в тылу один закон: все для фронта! все для победы! Дарья Гармаш».
Декада в области прошла успешно — во многих колхозах не только скосили и заскирдовали хлеб, но обмолотили его и рассчитались с государством по зернопоставкам. В некоторых колхозах закончили и сев озимых с превышением планового задания. А в нашем Рыбновском районе скирдование хлеба было почти полностью завершено, план сева выполнен на 98 процентов (вот жаль, не дотянули всего 2 процента), большая часть всех зерновых была обмолочена, перевыполнен и план зернопоставок государству.
Мы тоже осуществили свое решение. К 9 сентября наша тракторная бригада закончила вторую годовую норму. Мы выполнили свое обязательство, дав на каждом тракторе по две сезонные нормы. Мы собрались всей бригадой и составили рапорт обкому партии, обкому комсомола, облзо. В нем мы писали:
«Женская тракторная бригада Рыбновской МТС выполнила вторую годовую норму, выработав на 9 сентября 875 гектаров мягкой пахоты на колесный трактор, а всего 2625 гектаров, сэкономили 5675 килограммов горючего. Комбайном «Коммунар» бригада убрала 451 гектар зерновых. Обязуемся к концу сезона выработать тысячу гектаров на каждый трактор».
Вскоре мы получили поздравление с успешным выполнением взятых обязательств во Всесоюзном социалистическом соревновании от обкома партии, обкома комсомола и облзо, а 16 сентября в Рыбном, в зале исполкома райсовета состоялся молодежно-комсомольский митинг, посвященный вручению грамот ЦК ВЛКСМ членам нашей бригады.
Из ЦК ВЛКСМ приехали Митрохин и Пеньков. Мы очень тепло встретились с Митрохиным. Он, смеясь, спросил меня:
— Ну, теперь уже знаете, как себя вести, как держаться, что говорить? Привыкаете понемножку?
— Разве к этому привыкнешь, — ответила я, — но, конечно, робости теперь меньше.
Митрохин выступил с очень интересным докладом о текущем моменте, о делах на фронтах, потом рассказал о нашей бригаде, напомнил, что еще на митинге в Рязани при получении переходящего Красного знамени ЦК ВЛКСМ наша бригада обязалась сэкономить горючего на 7 танковых экипажей, которые могли бы вести суточный бой. Бригада перевыполнила это свое обязательство, сэкономив горючего на 22 танковых экипажа.
Пеньков торжественно вручил грамоты ЦК ВЛКСМ Демидовой, Стародымовой, Анисимовой, Чуковой, Кочетыговой, Афиногенову, Метелкиной и мне. На митинге наша бригада взяла третье в этом году социалистическое обязательство: до конца года вспахать не менее 500 гектаров зяби.
Меня вызвали в Москву в ЦК ВЛКСМ на встречу передовых комсомольцев-колхозников, отличившихся на сельскохозяйственных работах в этом году. Это было целое событие в моей жизни. Поехала из Житово домой, собираться в дорогу. А дома меня ждало тяжелое известие. Мать Николая Устинова получила извещение — Николай погиб смертью храбрых. Его товарищи, танкисты, написали Марфе Петровне большое письмо, в котором рассказали ей о том, каким храбрым и отважным бойцом был ее сын. Они прислали ей небольшой сверточек — все, что хранилось у Николая в нагрудном кармане. Там было два последних письма Марфы Петровны, фотокарточка, на которой Николай был снят со своими братьями, и моя карточка. На обороте ее когда-то я написала Николаю: «Люблю тебя навеки. Даша». Эту фотокарточку Марфа Петровна принесла моей матери, чтобы та передала мне.
— Передай Даше, — сказала она, — до последних своих дней любил ее Николай. Пусть помянет его добрым словом.
Пока жива была Марфа Петровна, я каждый год в день гибели Николая навещала ее.
Надо было собираться в Москву. В старых туфлях ехать в ЦК ВЛКСМ было стыдно. Я съездила в Рязань и на толкучке за 1500 рублей купила новенькие черные туфли. Что же, лет мне тогда было немного, и, хотя время было тяжелое и суровое, молодость брала свое.