Дарья Гармаш – Побеждает любовь (страница 56)

Нюра Демидова, наша милая Демидова, такая сильная, крепкая, сейчас совсем растерялась, она часто-часто моргала своими добрыми светлыми глазами, смущалась, как Стародымова, и все старалась спрятаться за меня. Прибежали наши остальные трактористки. Бежали они быстро, и теперь все тяжело дышали. Нюра Анисимова, бледная как полотно, тут же ко мне:

— Даня, правда?

— Правда, — отвечаю я, закрываю лицо руками и радостно смеюсь.

Здесь же, около нашего вагончика, состоялся митинг.

Малов сказал небольшую, взволнованную речь.

— Мы гордимся, — говорил он, — что в нашей Рыбновской МТС работает такая бригада. Она добилась большой, всесоюзной победы. На фронте сейчас идет жесточайшая борьба с лютым врагом, рвущимся в глубь нашей страны. Напряженные бои идут в районе Воронежа, враг напрягает все свои силы, чтобы захватить Новочеркасск и Ростов, бросает огромные силы в районе Цимлянской. Мы, работники тыла, должны во всем помогать фронту, не жалея своих сил, мы должны давать фронту хлеб, мясо, масло, все, что от нас требует Родина. Ныне фронт и тыл — одно целое. Мы вместе должны ковать победу, и победа вашей тракторной бригады равна большой победе на фронте.

Василий Петрович сообщил нам, что ему звонили из обкома партии и сообщили, что в ближайшие дни всю бригаду вызовут в Рязань, где будут вручать нам знамя и премию. Думают созвать областное совещание трактористов и директоров МТС. Евтеев, весело улыбаясь и подмигивая нам, говорит:

— Помните, девушки, ваша бригада будет в центре внимания. Придется вам приготовиться.

К нам в бригаду приехали Старченкова и Кузнецова, нужно было обдумать наши выступления на областном совещании трактористов и комбайнеров, на котором нам должны были вручить переходящее Красное знамя ЦК ВЛКСМ. По предложению райкома комсомола, на совещании должны были выступить я, как бригадир, и Кострикина, как первая трактористка Советского Союза.

Маша страшно побледнела и наотрез отказалась выступать.

— Почему? — удивилась Старченкова.

— Я не комсомолка, они, наши комсомолки, во всем были застрельщиками, они пусть и выступают! Надо по справедливости.

— Но ты же добилась высшей выработки в стране, ты же, а не кто иной, завоевала первое место, тебе и выступать.

Кострикина отвернулась от нас и молчала.

— А почему ты не вступила в комсомол? — спросила ее Старченкова.

Маша помолчала, но все же ответила:

— Не могу я еще. Не могу! Вот душой знаю — не могу. Они вот, Даня, Нюра, Аня, — они как-то обо всех думают, а я только о себе, о душе своей. Когда стали соревноваться, стала я много пахать, стараться, ночи не спать, ведь о себе только думала, для себя, для гордости своей, а они не так, у них думы высокие, им и выступать. — Она говорила низким, грудным голосом, все время глядя вниз. Но вот ее длинные ресницы дрогнули, она подняла на нас горящие темные глаза, глухо сказала:

— Я теперь тоже обо всех думаю, о фронте маюсь. Даня знает. Я потом выступать буду… в комсомол вступлю. Девчата говорили со мной, я им сказала — может, и вступлю. А сейчас выступать не буду, и не просите.

Мы поняли — уговаривать ее дальше бесполезно, и решили, что выступит Нюра. Она заняла среди трактористок второе место в стране.

Демидова растерялась, заохала; и не умеет, мол, она, и стушуется, и не знает, что говорить. Но мы вмиг ее уговорили и сообща стали обдумывать и ее, и мое выступление.

Впервые с начала тракторных работ в поле наши машины не работали. Начищенные до блеска, они стояли в ряд недалеко от нашего вагончика, и впервые около них не было никого из нас.

Мы занимались своими нарядами. Все девчата разъехались по домам, чтобы приодеться и поехать на областное совещание трактористов и комбайнеров. Договорились встретиться рано утром на станции, чтобы на «Малашке» отправиться в Рязань.

Дома меня встретила радостная мать. Она всегда была скупа на ласку, а тут обняла, поцеловала, поздравила с победой. Я держала на коленях Люсеньку и не могла на нее налюбоваться. Она весело улыбалась, показывала маленькие беленькие зубки, тащила меня за нос, трепала за волосы, а потом ручонками обхватила за шею и уснула.

К нам зашел Евтеев, он знал, что я приехала. Василий Петрович гордился нашими успехами, глаза его были веселыми, осунувшееся лицо приветливым и довольным. Он поздравил мать с нашими успехами и сказал мне, что Метелкину на фронт от имени дирекции МТС и политотдела послали поздравительное письмо, в котором подробно описали достижения нашей бригады.

С поздравлениями у нас дома перебывали чуть ли не все работники МТС — слесари, токари, рабочие. Было уже совсем поздно, когда ушли последние гости. Легли мы спать, а я уснуть не могу. Как представлю себе большой зал, полный народа, — это лучшие трактористы и комбайнеры всей нашей области, мне перед ними выступать, — так сердце у меня и упадет, дух замирает. И берет меня робость — сумею ли выступить, да так ли все скажу, и что делать, как себя вести, когда знамя будут передавать, а мне его брать. Лежу, глаз не могу сомкнуть, волнуюсь. Михаила вспоминаю, как ему приятно будет читать письмо от МТС. А где Николай? Поди, на фронте, может, он и прочтет в газетах о нашей бригаде, помнит ли он меня, не жалеет ли, что так поступил? А Саша? Тот когда-то говорил, что я буду хорошей трактористкой, не хуже Бортаковского; прочтет ли он газету? Да жив ли он? Может быть, уже погиб на фронте? Но почему-то в душе я была уверена, что он жив.

Воскресенье 26 июля 1942 года я запомнила на всю жизнь до мельчайших подробностей.

Это были дни суровых испытаний и смертельной опасности. Шли жесточайшие бои в излучине Дона, враг рвался к Сталинграду, напряженное и опасное положение было на Северо-Кавказском фронте, не смолкал кровопролитный бой в районе Воронежа. Сводки Совинформбюро были лаконичны и суровы.

И в эти тяжелые, грозные дни тепло и сердечно отмечались успехи простых тружеников, трактористов, работающих в тылу.

Девушки были уже на станции, когда я прибежала к поезду, на который чуть было не опоздала.

Боже, как разодеты были девчата! Их и не узнать. Особенно Дуся Чукова. Она надела ярко-пестрое, все в оборочках и бантиках крепдешиновое платье, на плечи накинула дорогой яркий шелковый платок, завила волосы, на ногах — дорогие, модные, на высоких каблуках туфли, лицо намазано какими-то кремами и напудрено, от нее за версту несло пряными, крепкими духами. Дуся сияла.

Кострикина была молчалива, переживала и внутренне волновалась, но это волнение все же сквозило во всех чертах ее красивого, тонкого лица, в темных умных глазах, в чуть заметной улыбке. Она была одета в шелковое темное платье, которое очень ей шло. У Анисимовой не было шелковых и крепдешиновых платьев, и Демидова дала ей свое. Аня выглядела совсем девочкой в голубеньком хорошеньком платьице с бантиком на груди. Строже всех была одета Фомина — красивое темное платье выгодно подчеркивало стройность ее красивой фигуры и делало Нюру строго торжественной. И как только мы сели в вагон «Малашки», тут же запели песню, пели весело, азартно.

Дом Красной Армии красиво разукрашен, около входа большая толпа народа, у всех лица праздничные, веселые. Вдруг слышим, кто-то кричит:

— Даша! Поздравляю тебя с победой! — ко мне бросается Лена Уразова, обнимает, целует. Я знакомлю ее с девчатами.

У входа народ останавливается, люди смотрят на нас, слушают, что мы говорим, и мы слышим, как переговариваются в толпе:

— Это вот и есть Гармаш, бригадирша.

— А которая Кострикина? А Демидова?

— Вон, вон Кострикина, в темном платье, строгая… — Кто-то показывает на Фомину, принимая ее за Машу.

— Да нет, вон та Кострикина, в пестром платье, вишь как разнарядилась, недаром ведь первая трактористка в стране, — и какой-то парень показывает на Дусю.

Мы вошли в фойе. Здесь еще кто-то нас признал, окружили, жмут руки, поздравляют, тормошат.

Зал красиво убран. Над сценой висят два больших лозунга, написанных золотыми буквами на красных полотнищах: «Образцово проведем уборку урожая, дадим фронту и стране еще больше хлеба, мяса, сырья для промышленности!» А над ним другой лозунг: «Большевистский привет победителям Всесоюзного социалистического соревнования!»

— Девчата, да это про нас! — крикнула Нюра, тут же и спохватилась, что мы сидим в зале и вокруг нас народ. Она покраснела, страшно застеснялась, закрыла рот рукой, вобрала голову в плечи, шепчет:

— Вот опростоволосилась, привыкла в поле орать-то!

Дуся с достоинством ей:

— Надо себя благородно вести и бригаду не подводить, весь зал ведь на нас зенки свои пялит. Смотри на меня, — и одевкой, и обувкой не срамлю вас, весь фасон держу, манеры у меня благородные, позу соблюдаю, и ты так.

В это время какой-то высокий, прилизанный парень, толкнул локтем товарища, восхищенно говорит, показывая на Дусю:

— Краля-то какая шикарная, смотри, Степа, — а тот в ответ:

— Дак это же одна из победительниц, вишь, вся бригада их сидит.

— Да неужто? А я и не знал! Вот так дивчина, всем взяла!

У Дуси, видать, душа от восторга замерла, она даже слегка покраснела, но продолжала, стойко соблюдать «приличие и благородство».

Вскоре меня и Кострикину позвали за кулисы. Мы будем сидеть в президиуме. В небольшой комнатке за сценой было много народа. Среди присутствующих я сразу увидела Катю Коновалову, она, видимо, сильно волновалась, лицо было покрыто красными пятнами. Мы подошли к ней, тепло поздоровались. Мы с Машей тоже сильно волновались и состояние Кати нам было понятно.