Дарья Фэйр – Игла в моём сердце (страница 1)
Дарья Фэйр
Игла в моём сердце
Часть первая: Царевна-Жаба
1. Мельница
– Жаба! Жаба!!! – раздалось детское восторженное откуда-то неподалёку.
Василиса, ещё не проснувшись окончательно, по привычке прикрыла лицо локтем, но потом вздохнула глубже, тряхнула головой и вспомнила, что уже взрослая и давно не дома.
Приподнялась, сбрасывая с волос солому и заправляя пряди за уши, натянула сползшую косынку, сощурилась на проём ворот сеновала и увидела веселящихся подле телеги сыновей мельника. Совсем мальчишки ещё. Перед ними квакает, прыгает – они и рады. Сам мельник задремал на облучке, зато жена его – та самая добрая женщина, что вчера ночью не пожалела краюху хлеба и крынку простокваши для припозднившейся путницы, уже бодро вышагивала по двору, развешивая бельё.
«Ох, совсем я заспалась!» – ёкнуло где-то у Василисы, и она подскочила с мягкой соломы, проехала по скользкому боку стога и, как была босиком, припустила к мельничихе. Та уже расправила последнюю рубаху на верёвке и брела по дорожке к реке, где ждала очередная порция стирки.
Догнала почти у воды. Женщина не оборачивалась, напевая что-то под бойкое журчание, поэтому вздрогнула, обнаружив подле себя девушку. Охнула, как обычно бывало, обернувшись, но тут же опомнилась и улыбнулась:
– Доброго утра тебе, гостьюшка. Ты умыться, аль на помощь пришла?
– На помощь, матушка! – заверила её Василиса, судорожно засучивая не очень чистые рукава рубашки. – Вы меня приветили вчера, блудную, ну как я лежать-то буду? Я могу, хорошо умею. Мне стирку даж соседи поручали за плату!
Мельничиха глянула на небо, видимо припоминая вчерашний ливень, и вздохнула:
– Ох, спала бы ты, гостьюшка, ещё часок хоть. Чай, умаялась с дороги-то? Это откель ты к нам шла-то, что сапожки столичные прохудились?
– От столицы и шла, – с ответным вздохом проговорила девушка.
Сделала шажок ближе, затаённо радуясь, что вещи от неё не прячут, взяла одну из пелёнок, устроилась на мостках рядом с хозяйкой и присоединилась к полосканию.
– Три дня шла, матушка, – продолжила она, чувствуя, как руки привычно ломит от ледяной воды. – Думала уж, погибну смертью лютою, да чудом в сумерках наткнулась на вашу мельницу. Видать, боги меня привели.
Мельничиха кивнула:
– Боги всегда лучше знают, как нам быть. И верно тебя направили. Муж-то скуповат у меня, – светло усмехнулась и прибавила: – да добрых людей не бросаем. А что ты добрая, я уж вижу.
Василиса подняла на неё взгляд и сглотнула, а мельничиха поспешила заверить:
– Вижу-вижу! Не запутать меня колдовством, гостьюшка. И через него вижу, – и положила раскрасневшуюся ладонь на покрывшуюся цыпками руку. – Чай, несладко тебе пришлось-то, да? Но я вижу, знаю, что сердце у тебя доброе… – она запнулась, глядя на сжавшуюся от прикосновения девушку, глаза которой стремительно наполнялись влагой, и вздохнула: – Ох ты ж, горюшко, иди уж сюда! – и обняла.
А Василиса, бросив на мостки пелёнку, вздрагивая и скуля, обняла в ответ, впервые за три дня разрешив себе по-настоящему заплакать.
Последствия вчерашнего дождя ещё сказывались широкими, будто озёра, лужами, где вальяжно умостились пучеглазые квакушки. Василиса старалась не смотреть им в глаза. Казалось, будто они насмехались над ней. Квакали протяжно, громко, зазывно, словно намекали, что не деться ей никуда – от себя не сбежишь.
«А вот и денусь!» – думала она, упрямо топая босыми пятками по просохшей земле. Благо, осень ещё не совсем окрасила всё в стылый угрюмый цвет, и по солнышку да быстрым шагом шлось весьма неплохо. Впрочем, сапожки всё равно пока в избе – не наденешь.
Мельничиха шла следом, неся вторую корзину с выстиранным. Хозяин уже очнулся от дрёмы и принялся за дела – пора было везти муку на базар. Сыновья изловили-таки жабу и с интересом разглядывали. Мать прикрикнула, чтоб не нахватали себе бородавок, а Василиса вновь по привычке скукожилась, боясь мазнуть локтем по чужой голой руке, но достаточно скоро опомнилась и опять подошла ближе.
– Что с руками-то у тебя, гостьюшка? – спросила хозяйка, когда солнечный луч удобно полоснул по открывшемуся запястью.
– Что? – взглянула на начавшие кровоточить костяшки Василиса. – Это? Да то привычная я, к холодам всегда трескается, – и отмахнулась: – Зимой заживёт. Чего на мою шкуру жир-то переводить? Я вон намедни полночи серебро чистила мыльной водой, вот, видать, и растрескало пуще обычного…
– Да не про то я, – поджала губы женщина и с сочувствием указала подбородком: – Синяки на запястьях откудова?
Девушка сжалась и натянула рукава, враз утратив весёлость.
– Да ну не хочешь – не отвечай, – сказала мельничиха и погладила её по плечу. – Я, покудова замуж не вышла, тоже всяко бывало. Да с мужем мне повезло, а вот тебе, дай боги, пусть дале повезёт.
На резко вскинутый взгляд женщина не отреагировала – уже отвернулась и пошла в дальний угол двора, оттого Василиса проглотила то, что хотела возразить, и, вздохнув, продолжила работу.
Покончив с бельём, они отправились в дом. Хозяйка всё приговаривала, какую помощницу чудесную ей подослали боги, а гостья, привычно замешивая тесто, думала, как сказать, что собирается уйти? Засиживаться времени не было и, как только починят сапоги, нужно отправляться дальше. Кто знает, сколько ещё придётся брести? А скоро холода наступят, по морозу уже не заночуешь под елью.
Но так и не сказала. Да и разговор сложился лишь вечером. Зато сложился так, что пришлось наконец всё поведать без утайки.
– Ну-у-у, рассказувай, – по-хозяйски важно велел мельник, вытерев усы, когда вся его небольшая семья из жены, двоих сынишек и бабки разделалась с кашей. – Кто ты, Василиса, откудова, и что сталося с… – тут он осёкся, задержав взгляд на лице гостьи.
– Долго сказывать, батюшка, – вздохнула она, но, видя непреклонные взгляды мельницкой родни и воодушевлённые детские, начала: – Иду я, батюшка, от самого стольного града. Три дня шла, по лесам, по весям. Напрямки по большаку погони побоялась…
– Эт кто ж за тобой гнаться-то удумал, а, красавица? – снисходительно усмехнулся мельник под одобрительный взгляд старушки, а жена настороженно выпрямилась. Он, глянув на супругу, тоже нахмурился: – Аль украла чего?
Василиса вздохнула ещё глубже, сжала кулаки и наконец призналась:
– Царевна я, батюшка. Царевна беглая. Жена царевича младшего. Ивана.
Повисло тяжёлое молчание. И если детки поблёскивали любопытством в глазах, то трое старших замерли грозными истуканами, будто решали сейчас – быть ей или не быть.
– Это какая же ты царевна-то, – протянул наконец хозяин, – коли просту работу справно делаешь? Али?.. – и, открыв рот, охнул: – Так энто ты – чуда страшная, что ль?! Царевной-Лягушкой тебя-то кличут?!
– Меня, – покаянно склонила голову Василиса и заправила за ухо бледно-русую прядь, задев ровный, ещё не заживший след от стрелы на скуле.
– Матушка, батюшка, её Баба Яга заколдовала? – спросил младшенький, но те ответить ему не успели, потому что гостья оживилась и заверила:
– Нет! Нет, её мне благодарить надобно, что помогла! Она мне шкурку зачарованную дала, чтобы облик человечий дать на время. Мне ж царь-батюшка на пир с послами явиться велел, чтоб народу заморскому показать, а я-то – как? – осеклась, сглотнув, а после с сожалением прибавила: – А я ж ещё и царевича не приголубила, как жене полагается. Хотела в тот вечер наконец-то… да только… не вышло у меня.
– Сказувай, – велел мельник и откинулся на спинку. – Как есть, да с самого начала всё и сказувай. Мы-то люди добрые и честного гостя не обидим. Так-то дед у меня тоже, – и дёрнул бровями, – юродивый был, а всё ж человек, так что чураться не привыкли мы. Да только вот ты больно много утаиваешь опосля того, как под крышей нашей переночевала да харчи разделила. Так что по-честному всё поведать должна, чтоб мы рассудили сами, что дале с тобой делать.
– Хорошо, – смиряясь, кивнула Василиса.
Вновь поправила волосы, проведя рукой по шероховатым уродливым наростам на серо-зелёной щеке. И начала сказывать.
***
– Матушку мою покойную, говорят, Кощей проклял. Мол-де захотела она против воли богов пойти и чарами отца моего приворожить. Да только вот разве что понести от него и смогла – всё, на что сил хватило. А через положенный срок родилась я. Уже такая.
У нас на селе народ добрый, топить меня не стали, да матери всё равно тяжко пришлось. Ей-то: и вина за колдовство тёмное, и хозяйство тянуть самой, без мужа, и меня… такую растить. Вот и померла матушка, едва мне двенадцать стукнуло, не выдержала позора.
Но боги милостивы оказались: меня, когда из нашего села погнали, деревенский писарь приютил. С соседней деревни, как к стольному граду ближе. Старый он был, почти слепой уже. Пустил в дом, хозяйство вести поручил, а чуть позже и грамоте стал обучать, чтобы я ему в помощь была – глаза-то бельмами заплыли, под конец даже свечу зажжённую различить не мог, я и прятала, чтоб не опрокинул.
Жила я у него семь лет, горя не знала. Что дразнили да сторонились, так то не беда – с детства привыкла. Били редко, еду не отбирали, кто-то даже угощал от сердца – хорошие у нас люди.
– А царевича-то как встретила? – забывшись, спросила мельничиха, но муж даже не шикнул – сам вместе с бабкой кивнул, показывая интерес.