Дарья Ермилова – Время блистать (страница 4)

Савва действовал как обычно, ничего нового. Подождав, пока игроки сделают первый удар, – у одного мяч улетел в правую воду, у другого в левый лес, а это был просто подарок судьбы – он по обыкновению немного отстал. Он нагнулся над бэгом, чтобы убрать тишку, а потом аккуратно открыл маленький боковой карман.

Это было просто, даже слишком просто. И он уже не помнил точно, когда это стало чем-то вроде рутины, ибо, если уж совсем откровенно, для него это с самого начала и была рутина. Возить бэг, протирать клюшки, подавать мяч, ну и взять несколько сотен. И он не чувствовал своей вины: такой суммой не дорожат. И он не делал ничего особенного, он просто брал эти деньги без спроса, ибо если пропажу не замечают, то это и нельзя назвать воровством. А нынче, по опыту Саввы, никто уровня гольфистов не помнил, сколько точно купюр у них имелось наличными. Такие суммы как триста-четыреста рублей они называли «мелочью», а Савва ради этих денег мог работать весь день курьером Яндекса.

Он расстегнул молнию на кармане, раздосадованно не обнаружив там ничего, кроме всякого ненужного хлама – скомканные фантики от «Сникерса», старые счетные карточки, пожеванные правила с какого-то турнира. Что за хрень? Вчера в Нахабино Савва проверил другой карман, но и там он наряду с тишками и мячиками нашел лишь завалявшуюся сторублевую купюру. Где теперь Жариков хранит кошелек? Неужели все только на карточке? Они задолбали его со своими долбанными карточками, ну честно.

В этот момент кто-то на другой лунке на все поле крикнул “Фо!”16, и Савва лихорадочно пригнулся, а рука его провалилась вглубь кармана. Там он нащупал нечто холодное и рельефное, по ощущениям это был какой-то маленький предмет, и Савва – потом он еще долго будет вспоминать и удивляться, зачем он вдруг это сделал? – с жадностью сжал его в своей потной ладони и лихорадочно бросил в левый карман брюк, ибо какая-то нездоровая почти сонная мысль подсказала ему, что правый карман – это слишком очевидно, застегнув молнию на бэге.

Интрига мучила его до конца игры. Что там было в его кармане? Он так и не мог отважиться посмотреть. И только, когда игра уже закончилась и он смог спокойно уединиться в туалете, только тогда он с каким-то незнакомым ему доселе трепетом достал из кармана свой трофей, будто курильщик после долгого перерыва трясущимися руками тянул сигарету в рот. Он даже и не помнил точно, сколько простоял там с отвисшей челюстью в немом изумлении, глядя на этот чарующий блеск и будто даже подобие солнечного сияния, которое исходило от вещицы в его ладони, и осознавая, что теперь он стал воришкой-карманником без пути назад. Ибо возвращать эту вещицу он явно не собирался.

– Она мне непонятна.

Заметила Майя на французском, когда они сидели в довольно тесном офисе музея. Майя, однако, и здесь умудрилась навести уют, потратив немало денег и сил на то, чтобы музей выглядел будто фотографии на страницах Architectural Digest17. Хотулев уютно расположился в кресле, обитом модной тканью букле бежевого оттенка, положив ноги на журнальный столик, Майя сидела за компьютером. Между тем они беседовали.

Да, у них был музей русской культуры, но дома Хотулев с дочерью всегда разговаривали по-французски, так было проще. Ему было стыдно признаться даже самому себе, что Майя выучила русский язык без его помощи, собственно, как она выучила и французский, как она научилась ходить, читать и прочее. За все это отвечала ее мать Сабин, он же отвечал за гольф и приличный заработок для семьи. Однако, когда они с Сабин расстались, а дочь, затаив на него обиду, принялась звать его Грегори на идеальном французском и отчим стал ей ближе отца, тогда он и понял, что все это было неправильное распределение ролей.

В прошлом же это казалось верным шагом. Было ощущение, что маленькая девочка ещё не скоро станет взрослой дамой и можно было не ловить драгоценные моменты ее детства. Он был увлечен своей игрой, Сабин же – своей карьерой модели, но в конце концов они разлюбили друг друга за то, за что изначально полюбили. Хотулеву казалось, что карьера модели – подработка с нестабильным доходом, а Сабин в таком же свете видела гольф-турниры и сначала втайне, а потом уже и не очень злилась на мужа за то, что именно она должна была пожертвовать своей карьерой ради дочери. И однажды Хотулев осознал, что его семья – это две женщины, обиженные на него и нежелающие его видеть.

И сейчас Хотулев думал, а открыл бы он этот музей, если бы Россия вдруг не стала увлечением дочери? По правде говоря, он не слишком-то интересовался культурой а-ля рус. Родители его говорили по-русски с сильным акцентом и на своей косвенной родине никогда не бывали, и только его бабушки и дедушки щедро одаривали внука рассказами о некой загадочной стране, которая, по их собственным словам, навсегда ушла в историю. В глубине души маленький Грегори понимал, что его семье было важно, чтобы память о дореволюционной императорской России не утонула в пучине исторических треволнений, но только ему было неинтересно. Что ему до какой-то там России? Он и язык-то выучил только из-за Джины, матери его матери, которая упорно отказывалась говорить с внуком по-французски в то время, как другим членам семьи было проще изъясняться на языке своей новой родины.

Тем не менее именно с Джиной – в честь которой был открыт их музей – у маленького Грегори сложились самые теплые отношения. Наверное оттого, что она всегда предпочитала жить в настоящем, нежели рыться в прошлом. Никаких наставлений, никаких красноречивых излияний душ, никаких беспричинных философии, занудства и причитаний, за которые молодые так ненавидят стариков. Она была очень «живой», возможно оттого, что не тратила свою энергию на то, во что не верила. Казалось, она и умерла молодой, просто в старом теле.

Однако дела это не меняло. Одно дело разговаривать на русском и совсем другое – поехать в Россию, тогда это казалось крайне авантюрным предприятием.

И только, когда Хотулев впервые посетил свою вторую родину в девяносто девятом году, страна эта превратилась для него из непонятного пласта на карте в реальное место. Затем он ездил туда не раз: играл турниры в «Московском городском гольф клубе» и в Нахабино, стал чемпионом России и завоевал Кубок России, однако впоследствии участвовать в подобных мероприятиях бросил – что за победа без призовых?

Его интерес к России вспыхнул с новой силой, когда, совершенно неожиданно, страна эта стало увлечением Майи. Причем увлечением не временным, как это бывало в детстве, когда она могла целыми днями твердить про Трою, а затем вдруг переключиться на Бермудский треугольник, меняя свои пристрастия примерно раз в месяц, а самым настоящим: Майя выбрала историю Восточной Европы и, в частности, России как собственную специальность в университете Женевы. И иногда, слушая речь Майи, он удивлялся, как же так вышло, что дочь, которая в детстве ни слова не понимала по-русски, вдруг говорит на этом языке чище и грамотнее его. Пожалуй, и хорошо, что не он был ее учителем.

И тогда Хотулев понял, что новый интерес дочери является его обратным билетом в отцовство – и так и случилось. Майя продолжала припоминать все его промахи, но их отношения становились лучше, пока, наконец, не переросли в теплую дружбу. Ради Майи, которая после замужества переехала с мужем в Монтре – что всегда было ее мечтой – и обосновалась в шикарной квартире на берегу озера – подарок Хотулева молодоженам – он покинул любимую Женеву, дабы осесть рядом с дочерью в этом сыром и скучном, деревенском городишке, где никогда ничего не происходит, а открытые упаковки чипсов и орехов сыреют уже на следующие сутки. Однако таким образом он стал для дочери ближе оставшейся в Женеве Сабины, и пускай лишь физически.

В Монтре отец и дочь открыли свой музей, однако, хоть Хотулеву и нравилось работать бок о бок с Майей, желания основательно осесть в этом городе у него не было. Он снимал скромную квартирку в глубине Монтре, подальше от озера, играл в гольф и надеялся, что однажды они снова вернуться в Женеву.

– Непонятна и все, – продолжила Майя.

Хотулев почувствовал себя виноватым перед Верой: он не должен был осуждать ее с Майей. Он, в целом, не должен был никого осуждать, к этому сейчас повсеместно призывали представители самой модной профессии – лайф коучи18. Но, пардон, как же тогда жить? Интереснее всего было то, что Майя была самым толерантным человеком, которого Хотулев когда-либо встречал, но именно она невзлюбила Веру с первого взгляда.

– Самовлюбленная и старомодная. Какие у вас с ней могут быть общие интересы?

– Relax, take it easy19, – равнодушно заметил Хотулев, не отрываясь от экрана телефона. – Я не собираюсь на ней жениться.

– Что ты делаешь?

Майя удостоила его недовольным оценивающим взглядом. И прежде, чем он успел ответить, она уже подошла к нему и некомфортно встала рядом. У Хотулева промелькнуло, что она была такая же дотошная и контролирующая, как и ее мать.

– Ты позвал ее в ресторан? – Майя пренебрежительно посмотрела на экран его телефона. – Ты будешь и дальше с ней общаться? Серьезно, после всего этого?

– Да… – спокойно ответил Хотулев.

– Да что в ней такого? Что? Она выглядит как старая манекенщица на черно-белых снимках прошлого века. Ей надо только выщипать брови.