Дарья Ермилова – Время блистать (страница 2)

Она задумалась: а что, интересно, видит незнакомец в ответ? Вера судорожно сняла очки, но от долгого чтения ей было сложно сфокусировать взгляд, и она чувствовала, что глаза у нее были замутненные. Ну и одета она была далеко не самым презентабельным образом: потертые джинсы и футболка. Он заметил, что она как две капли воды была похожа на Грейс Келли? Ну хорошо, на Грейс Келли в возрасте, когда она уже прибавила пару кило в объеме талии.

Вера тут же смекнула, что она сидела здесь как студент во время сессии, а ей надо бы включить кокетку. Однако сейчас на это как будто уже не было сил. Ну и как знать, возможно, этот мужчина и не любит кокеток, и, возможно, ей лишь к лицу ее любознательность и усидчивость. Да и потом, пристало ли ей все еще играть кокетку? В каком возрасте Барби уже слишком стара?

–Я передам дочери, это все ее труд. Она постоянно ищет что-то новое, что-то добавляет, организовывает встречи потомков эмигрантов, русские вечера и прочее. Она историк.

– Видно, что это сделано с душой.

Вера попробовала кофе: это был черный кофе, такой крепкий она обычно не пила. Вкус был горький и слегка кислый, но она лишь вежливо улыбнулась, заедая привкус молочной шоколадкой, которая лежала на блюдце.

– Меня зовут Григорий Хотулев, – произнес собеседник на французский манер и протянул Вере руку.

– Так вы русский? – резко выпалила Вера на родном языке, отвечая Хотулеву рукопожатием. Только в эту секунду она поняла, как тоскливо и одиноко ей было в этом курортном наводненном любителями джаза Монтрё.

– Да, а вы тоже? – произнес мужчина с выдающимся французским акцентом. У него была отличительная особенность всех франкоговорящих – тянуть «ааа» в начале предложения. Нет, он был не русский, разочарованно промелькнуло у Веры.

– Да. Меня зовут Вера Орлова, я из Москвы. А вы?..

– Я родился в Женеве, но мои родители – дети эмигрантов.

У Веры зажглись глаза: бинго.

Вера заметила, что повисла слегка неловкая пауза, однако, когда она уже, набрав воздуха в легкие, приготовилась было открыть рот, Хотулев спросил:

– Что привлекло вас в этих местах? Фестиваль?

– Нет, я здесь на все лето. Я с 1998 года езжу в Швейцарию.

– Великолепно! Вы тоже историк?

– Нет-нет, я лингвист, – Вере вовсе не хотелось признавать, что она преподавала корпоративный английский. Это, может, и кормило ее, но вовсе не звучало. – Я увлекаюсь живописью и историей. Ну и потом тема эмиграции мне особенно интересна, потому что я сама из аристократической семьи, моя прабабушка была фрейлиной императрицы Марии Федоровны.

Вера отметила замешательство Хотулева: подобный факт ее биографии всегда производил впечатление на окружающих.

– Ого! – только и выговорил Хотулев. Затем он прибавил, –   Ну а вы, конечно же, уже посещали замок Шильон?

Вера даже слегка фыркнула:

– А то!

– Да, туристы любят его. Я, правда, там сам ни разу и не был.

И, возможно оттого, что она уже около месяца по-настоящему ни с кем не разговаривала вживую, если не считать тех моментов, когда она спрашивала дорогу, или же, возможно, оттого, что ей очень хотелось почувствовать себя интересной и нужной, она поведала ему историю Шильонского замка даже лучше, чем это сделал бы аудиогид.

– Вау, – заключил Хотулев, когда Вера закончила. – Замок на вас явно произвел впечатление. Никогда не слышал более подробного рассказа о чем-либо.

И в этот момент Вера вдруг поняла, чего ей так сильно не хватало в жизни: когда кто-нибудь смотрел на нее таким взглядом. Это был не просто равнодушный взгляд, который люди обычно дарят тем, кто им безразличен, это был взгляд-калейдоскоп, в нем было так много всего: искорки юмора, теплота, заинтересованность – но самое главное, что в этом взгляде отражалось «я вижу тебя».

Это было странное, сюрреалистическое ощущение, которое испытывала Вера: ей казалось, что с годами люди все меньше и меньше видят ее целостно, они видят в ней лишь возраст, и это было досадно, будто жизнь уже потихоньку стирала ее словно ластиком до состояния блеклой тени. Но Хотулев ее увидел.

«Он видит меня, а потому я существую», – удовлетворенно промелькнуло у Веры.

– А в Гштаде вы бывали?

Вера отрицательно помотала головой:

– Там нет.

– А зря, это потрясающее место. Но вы на лыжах не катаетесь, да?

– Эээ… нет. Я больше по части хайкинга2.

– О а с этим там тоже прекрасно. Да и Гштад летом даже красивей! Не хотели бы съездить? Можно на панорамном поезде.

Вере ничего так не хотелось, как съездить куда-нибудь с месье Хотулевым, а потому она, сделав глубокий вдох, дабы сдержать порыв энтузиазма, как можно ровнее ответила:

– Да, хотела бы.

– Тогда наберите мне, когда вам будет удобно, и мы договоримся.

Вере не хотелось говорить, что ей, в целом, было удобно всегда. Хотулев отошел в другую сторону комнаты и вернулся с визиткой.

– Вот мой номер телефона, – он подчеркнул его ручкой.

Вера обратила внимание на написание его фамилии по-французски: Khotouleff. Красота.

– Это что, ваш музей? – уточнила Вера, уже догадываясь, каков будет ответ.

Она всегда гордилась своей способностью привлекать высокопоставленных лиц.

– Наш с дочерью, – поправил ее Хотулев. – Ее заслуг тут гораздо больше. Сегодня ее здесь нет, но обычно она здесь с утра до вечера.

– Здорово! – Вера отчего-то ощутила легкий укол женской ревности: уж очень он хвалил свою дочь.

Но в ответ лишь сладко улыбнулась.

Вернувшись домой, она первым делом оценила себя в зеркале. Ох. И без того кудрявые волосы распушились от влажности так, что она была похожа на одуванчик, а на губах остались следы подтаявшего шоколада. Мда, аристократка.

Выдержав должную паузу, она позвонила месье Хотулеву через два дня. И уже следующим утром они сидели в вагоне второго класса (это было досадно, Вера рассчитывала на первый) панорамного поезда, который поднимался вдоль идеалистичных лугов и шале в горный городок Гштад.

Их первое путешествие прошло изумительно, и Вера знала почему. Хотулев охотно говорил про себя, про свою карьеру гольфиста – Веру это изумило, этот вид спорта представлялся ей чем-то далеким и запутанным – и про свою дочь; Вере же он позволил быть просто таинственной аристократкой: про свою жизнь она говорила очень много, но непременно абстрактно – а его, казалось, искренне не интересовали детали.

Так прошли три недели. За это время из двух незнакомцев они превратились в некое подобие пары. Вера уже не раз посетила музей русской культуры, они с Хотулевым насладились чудесными путешествиями во французский Эвиан и номинальную столицу Швейцарии Берн, несколько раз полакомились десертами в кафе и много раз прогулялись вечерами по набережной, периодически заслушиваясь бесплатными выступлениями джазовых исполнителей. Однако, было совершенно очевидно, что это был своеобразный, но все же курортный роман. И, Вера прекрасно осознавала, что, вернувшись в конце августа домой, эти отношения станут приятным флером из прошлого, они отправятся в шкатулку с многочисленными трофеями, которые грели ее воспоминаниями.

Вера побывала и в квартире Хотулева, однако к себе звать его не хотела. Его жилище поразило ее своим аскетизмом. Он жил, как и она, в доме, где сдавались апартаменты, в скромной двухкомнатной квартире с такими же выбеленными под больничку стенами, как у Веры, такой же неуютной полностью под кафель ванной и узкой вытянутой кухней, которая больше походила на туннель и в которой была лишь зона для приготовления пищи. С мебелью у Хотулева, конечно, было чуть получше, нежели у Веры, но все же это было очень минималистичное жилье.

Скупость Хотулева простиралась и за пределы его жилища: за три недели их общения Хотулев еще ни разу не позвал ее в ресторан, верней, за исключением этого момента, когда она наконец-то собиралась на их первый совместный вечерний выход в свет. Они не виделись четыре дня, ибо Хотулев неожиданно отбыл в Москву, как он сказал, по делам, и по возвращении он предложил поужинать и поговорить – он хотел что-то обсудить. Семидесяти трехлетнюю Веру слегка знобило от почти детского нетерпения.

Она с особой тщательностью подошла к выбору гардероба: каждая вещь должна была отражать суть ее личности, многогранность характера, остроту ума и безграничную тягу к авантюризму. Каждая вещь, будто глава приключенческого романа, должна была рассказывать историю ее жизни (только, конечно, ту, которую надо было рассказывать, и скрывать ту, которую рассказывать было не надо), каждый атрибут гардероба должен был мягко шептать: «Я принадлежу Вере и больше никому. В мире не найдется второй подобной вещицы, ибо только Верочка могла выбрать нечто столь элегантное и женственное».

Но здесь были важны не только вещи, были важны и детали, принты3, украшения, аксессуары. Парфюму же была отведена ключевая роль: Верины духи должны были моментально вскружить голову ее компаньону и посеять в нем почти маниакальное желание обожать ее всю оставшуюся жизнь. Она предстанет утонченной путешественницей, да, не девушкой, но дамой, не утратившей, однако, молодости души и огня в глазах.

Неутолимая авантюристка в светлом брючном костюме от Chanel с красно белой красиво завязанной на шее атласной косынкой и слегка щекочущим ноздри парфюмом – будто чопорная британка пригласила вас на чашку пряного чая.