Дарья Черпакова – Змеева невеста (страница 3)

— Знаю, — кивнула правая. — Я тебя видел. Ты поёшь хорошо, смеёшься звонко. И с котом разговариваешь, как с человеком. Это... хорошо. Мы тоже с котом разговариваем.

— У вас есть кот? — удивилась Забава.

— Был, — вздохнула левая. — Ушёл. Сказал, мышей мало, одни летучие. А он летучих не уважает.

Забава фыркнула. Смех получился нервный, срывающийся, но это был смех. И от него вдруг стало легче, будто отпустило внутри.

Горыныч осторожно, очень аккуратно подсунул под неё лапу — огромную, с длинными чёрными когтями, блестящими как вороново крыло. Касание было бережным, почти нежным.

— Ты не бойся. Мы тебя до дому донесём. Только скажи — куда лететь.

— Лететь?

— Ну да. Пешком-то мы не ходим. У нас крылья.

И тут Забава впервые заметила то, что ускользало от взгляда, занятого тремя головами. За спиной Змея темнели огромные перепончатые крылья — сложенные, как у гигантской летучей мыши. Они поблёскивали в закатном свете, и по ним пробегали искры, будто внутри тёк не кровь, а жидкий огонь.

— Я никогда не летала.

— Ничего. Первый раз всегда страшно. Но я тебя крепко держать буду. Над самыми верхушками пройдём, чтобы спокойнее было.

Забава закрыла глаза, глубоко вздохнула и сказала:

— Лети.

***

Того полёта она не забудет до конца своих дней.

Земля ушла вниз мягко, плавно, будто во сне. В ушах засвистел ветер — не холодный, не злой, а тёплый, пахнущий хвоей и вечерними травами. Лапы Горыныча держали крепко, но не сжимали — она чувствовала себя не добычей, а драгоценной ношей, будто Змей нёс хрустальную вазу и боялся уронить.

Они поднялись над лесом, и Забава ахнула.

С высоты лес был прекрасен. Верхушки сосен золотились в закатных лучах, будто кто-то рассыпал по зелёному бархату горсти янтаря. Вдалеке блестела лента реки, петляя меж холмов. Небо на западе горело — оранжевое, розовое, лиловое, — и в этом огне плыли облака, похожие на сказочных птиц.

А главное — тишина. Не мёртвая, как в лесу, а живая, наполненная дыханием ветра и шелестом крыльев. Где-то на грани слышимости звенел колокольчик — может, церковный, а может, и нет.

— Красиво, правда? — спросила левая голова, повернувшись к ней. — Я всегда говорю: не понимаю людей, которые по земле ходят. Сверху-то всё видно!

— А ты видишь, что будет?

Левая замялась.

— Ну... не то чтобы вижу. Чувствую. Это сложно объяснить.

— Не слушай её, — вмешалась средняя. — Она у нас мечтательница. Звёзды считает, облака разглядывает. А я, например, стихи слагаю.

— Стихи?

— Вот послушай: «Летит Змей над лесом, шумит крылом, а в лапах у него — цветок полевой». Это про тебя, кстати.

— Про меня?

— Ты как цветок. Маленькая, хрупкая, но живучая. С оврага скатилась — и ничего. Другая бы померла со страху, а ты разговариваешь с нами, смеёшься даже.

Забава улыбнулась. Рядом с этим огромным, чешуйчатым, трёхглавым существом ей было спокойно — так спокойно, как не было давно. Может, с тех пор, как мать умерла.

— А ты всегда один?

Горыныч помолчал. Даже крылья взмахнули реже.

— Всегда. Люди боятся, звери сторонятся, птицы облетают. Только ветер да облака. А с ними не поговоришь — слушают, но не отвечают.

— А я вот... не боюсь. То есть боюсь, но не ухожу.

— Вижу. Поэтому тебя и несу. Другая бы визжала, вырывалась. А ты лежишь смирно. Доверяешь.

— А ты не обманешь доверие?

Три головы повернулись к ней разом, и во всех трёх парах жёлтых глаз Забава увидела что-то, отчего сердце ёкнуло.

— Никогда, — сказали все три хором, и это прозвучало как клятва.

Лес кончился, началось поле — то самое, что отделяло деревню от чащи. Тёмное, сжатое, с редкими островками нескошенной травы. На взгорке уже виднелись огоньки.

— Сюда, к крайней избе. Где свет в окошке.

— Это у тебя свет? — спросила правая.

— Я лучину оставила. Думала, быстро вернусь.

— Не быстро вышло, — хмыкнула левая.

Горыныч начал снижаться — так же плавно, без рывков. Земля приближалась: вот уже плетень, крыльцо, кот Васька на завалинке. Кот смотрел в небо круглыми от ужаса глазами.

Змей мягко опустился у калитки, бережно уложил Забаву на траву и отступил на шаг.

— Вот и всё. Дома ты.

Забава попыталась встать — нога снова отозвалась болью.

— Сиди, — велела правая голова. — Сейчас я.

Она скрылась в темноте и через минуту вернулась, держа в пасти крепкий посох — гладко обструганный, будто специально для такого случая припасённый.

— Откуда? — только и спросила Забава.

— У нас в пещере много чего есть. Мы ж говорили — хозяйственные.

Забава взяла посох, оперлась, поднялась. Стоять было больно, но терпимо. Сделала шаг к калитке, обернулась.

Горыныч стоял на краю поля — огромный, тёмный на фоне звёздного неба. Три головы смотрели на неё, и в жёлтых глазах отражался свет луны.

— Спасибо.

— Не за что. Ты это... заходи, если что. К оврагу. Мы там всегда. Скучно одному-то.

— Зайду, — пообещала Забава, и слова сорвались с губ легко.

Горыныч кивнул всеми тремя головами разом, развернулся, взмахнул крыльями и взмыл в небо. Чёрный силуэт на фоне звёзд — и вот уже нет его, только ветер шумит в верхушках берёз да где-то далеко кричит ночная птица.

Забава постояла, глядя в небо, потом, опираясь на посох, поковыляла к крыльцу.

Кот Васька встретил её возмущённым мяуканьем: мол, где шлялась, хозяйка, ужин пропустила, и что это за чудище летало?

— Молчи уж, — сказала Забава, почесав его за ухом. — Сам мышей ловить не умеешь, а туда же — осуждать.

В избе было тепло, пахло травами и печным дымом. Лучина догорала, бросая на стены пляшущие тени. Забава доковыляла до лавки, вытянула больную ногу. В теле — усталость, в голове — туман, а на душе странное, незнакомое чувство.

Будто мир стал больше.

Будто в нём появилось что-то новое, огромное, непонятное, но тёплое. Как печка зимой. Как мамины руки когда-то.

Она уснула, сидя на лавке, не раздеваясь, с котом на коленях. И снились ей жёлтые глаза, и крылья, и полёт над вечерним лесом, и голос — низкий, густой: «Никогда не обману».

А на краю деревни, в своей кузне, Митька-кузнец вышел на порог глотнуть свежего воздуха. Поглядел в небо, на звёзды, и вдруг одна звезда на миг закрылась тенью — слишком крупной для птицы, слишком быстрой для облака. Митька долго хмурился, глядя ей вслед, потом вернулся к горну — ковать очередную подкову. Но что-то в груди заныло, будто предчувствие.

Он ещё не знал, что с этого вечера жизнь в Малых Лопухах изменится навсегда.