Дарья Черпакова – Змеева невеста (страница 5)

Митька вернулся в кузню, но за работу не взялся. Сел у горна, опустил голову. В груди было тяжело, будто налили расплавленного свинца.

Он любил Забаву. Давно. Безнадёжно. И знал, что она на него не смотрит. Но всё равно любил — молча, верно, без требований. Просто знать, что она есть, ходит по этой земле, иногда проходит мимо и бросает короткое «Здравствуй, Митя», — этого хватало.

А теперь у неё кто-то появился.

И кто? Змей. Чудище из сказок. Трёхглавое, крылатое. То, чем детей пугают.

Митька засмеялся невесело.

— Ну и дела. Значит, Змею можно, а кузнецу нельзя. Понятно.

Он взял молот, ударил по остывшему железу — раз, другой. Искры брызнули и погасли. С каждым ударом в голове прояснялось.

Нет. Не пойдёт он с вилами на Змея. Не станет героем из сказки. В сказках герой спасает девицу, а девица выходит за него и живут они долго и счастливо. А в жизни, если девица сама выбрала Змея, герой с вилами выглядит не спасителем, а дураком.

Надо поговорить с Забавой. Самому. Спросить: что у неё на сердце? И если она счастлива со своим Змеем — он отступит. Навсегда.

А если скажет, что морок, что неволит...

Тогда он возьмёт свой самый большой молот. И пойдёт к оврагу.

***

Забава сидела на завалинке и расчёсывала волосы.

Это было любимое занятие в минуты душевной смуты. Мать говорила: «Волосы, дочка, — это мысли наружу. Пока чешешь — всё в голове по полочкам раскладывается». Может, и врала, но помогало.

Коса сегодня не слушалась. Волосы путались, цеплялись за гребень, будто и они чувствовали: что-то не так. Забава распутывала пряди и думала.

О жёлтых глазах, что смотрели с любопытством и заботой. О голосах, что спорили друг с другом, но в главном были едины. О лапах, что несли её над лесом бережно, как величайшую драгоценность. О словах, сказанных на прощание: «Заходи, если что. Скучно одному-то».

«Заходи, если что». Как просто. Будто речь не о пещере Змея Горыныча, а о соседской избе, где ждут с пирогами и чаем.

А что, если и правда зайти?

Мысль была крамольная, опасная, но сладкая. Забава представила, как спускается к оврагу — уже не падает, а идёт спокойно, с посохом. Как из темноты выступает огромная фигура, и три головы склоняются к ней, и жёлтые глаза загораются радостью. «Пришла. А я уж думал — не придёшь».

И они будут сидеть на краю оврага, смотреть на звёзды, и он будет рассказывать ей о том, как устроен мир — настоящий, древний, где боги ходили по земле, а змеи были их детьми. И она будет слушать, и, может быть, даже петь ему — про калину, про зореньку ясную, про любовь, что крепче камня.

Забава тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Совсем сдурела. Влюбилась в Змея. Хуже не придумаешь.

Васька согласно мяукнул. Мол, да, хозяйка, умом ты тронулась. Но я не осуждаю. Я кот, я понимаю: любовь зла.

— Спасибо, утешил.

И тут она услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, с металлическим позвякиванием. У калитки стоял Митька — смущённый и решительный одновременно. В руках что-то, завёрнутое в тряпицу.

— Здравствуй, Забава.

— Здравствуй, Митя. Проходи.

Митька прошёл, но не сел — встал напротив, сжимая свёрток.

— Я это... вот. Подкову тебе сковал. На счастье. Над дверью вешать.

Забава развернула тряпицу. Подкова была знатная — небольшая, изящная, но крепкая, с выбитым по краю узором из цветов и колосьев. Работа тонкая, любовная. Сразу видно — для души делал, не на продажу.

— Красивая. Спасибо, Митя. Повешу.

Митька кивнул, но не ушёл. Переминался, и по лицу было видно — хочет сказать что-то, но не решается.

— Ты чего, Митя? Говори уж. Я не кусаюсь.

Он набрал воздуха, как перед прыжком в прорубь.

— Слышал я, будто ты со Змеем знаешься. С Горынычем. Это правда?

Рука с гребнем замерла. Внутри что-то оборвалось и полетело вниз, как камень в колодец. Донесли.

— А если и правда? Что тогда?

Митька выдержал взгляд. Глаза у него были голубые, чистые, как небо в мае, и в них стояла боль — неприкрытая, честная.

— Тогда я спросить хочу. Он тебя неволит? Морок навёл? Ты сама к нему идёшь или он силой держит?

Забава помолчала. Потом улыбнулась — грустно, но светло.

— Сама, Митя. Никто меня не неволит. Просто... он другой. Не такой, как о нём сказывают. Он старый, одинокий. Стихи слагает. Звёзды любит. И на меня смотрит так, будто я — самое дорогое, что у него есть.

Митька опустил голову. Плечи поникли.

— Понял. Что ж... Счастья тебе, Забава. Ежели что — ты только скажи. Я всегда рядом.

Он повернулся и пошёл к калитке. Забава смотрела в широкую, сильную, надёжную спину, и что-то щемило в груди. Хороший он. Добрый. Верный. Но сердцу не прикажешь. Сердце само выбирает. И выбрало оно не кузнеца с голубыми глазами, а Змея с тремя головами и жёлтым взглядом.

— Митя!

Он обернулся.

— Спасибо за подкову. И за то, что спросил. А не с вилами пришёл.

Митька кивнул, криво улыбнулся и ушёл.

Забава осталась одна. Васька прыгнул на колени, замурчал. Она гладила его машинально, а сама смотрела на подкову в руках.

Надо повесить над дверью. На счастье.

Ей теперь счастье ой как понадобится.

***

Лукерья не теряла времени даром.

Она обежала всю деревню — благо та была маленькая, три двора. Побывала у старосты Прохора, у молодухи Дарёнки, даже к бабке Евстигнее заглянула, хотя та её на дух не переносила. И везде рассказывала одну историю, с каждым разом обраставшую новыми подробностями.

Старосте Прохору: Змей унёс Забаву в когтях и держал в пещере до утра, только петушиный крик заставил отпустить добычу.

Дарёнке: Змей обернулся добрым молодцем, заговорил Забаве зубы и теперь ходит к ней по ночам.

Бабке Евстигнее: Забава сама к Змею бегает, потому что он «присушил сердце» колдовским зельем из змеиной крови и лунного света.

Бабка Евстигнея, старая и мудрая, выслушала молча и сказала только одно:

— Язык твой, Лукерья, длиннее змеиного хвоста. И такой же ядовитый. Шла бы ты домой за своими горшками следить.

Лукерья обиделась и ушла, но дела не оставила. К вечеру деревня гудела, как улей. Мужики спорили у колодца — идти ли на Змея с вилами или подождать. Бабы шушукались и обещали не спускать с Забавы глаз.

А Забава ничего этого не знала. Она сидела в избе, смотрела на подкову над дверью и думала о том, как завтра пойдёт к Калинову оврагу. Не потому, что тянуло колдовством. А потому, что хотелось снова увидеть жёлтые глаза. Снова услышать голос, похожий на три голоса сразу. Снова почувствовать себя не просто девкой из Малых Лопухов, а кем-то, кого ждут.

Глупо? Может, и глупо.

Но сердцу не прикажешь.

Над деревней сгущались сумерки. В кузне Митьки погас горн. У Лукерьи долго горела лучина — она всё шептала, перебирала травы, готовила обереги. Староста Прохор уснул на печи, так и не решив, что делать. Дарёнка кормила младенца и думала: может, Змей не такой уж и страшный, если его можно приручить.

А за околицей, у края леса, мелькнула тень. Слишком большая для птицы. Слишком быстрая для облака.