Дарья Черпакова – Змеева невеста (страница 2)

Мухомор. Огромный, с доброе блюдо. Шляпка алая, будто кровью налитая, крапинки белые — ровные, круглые, словно кто кисточкой выводил. Рос он на замшелом валуне, выступавшем из склона, будто специально для него поставленном.

И ещё от мухомора шёл свет.

Слабый, едва заметный в дневных сумерках оврага, но несомненный — красноватое мерцание, будто внутри гриба горел уголёк. Забава замерла. Такого она отродясь не видывала.

Свет запульсировал — раз, другой, — и ей почудилось, что она слышит звук. Не ушами — где-то внутри головы. Тихий, тягучий, как далёкий звон колокольца. Он звал. Не словами — ощущением. Тёплым, обещающим, отчего сердце забилось чаще, а ноги сами шагнули к краю оврага.

«Да ну его, — попыталась она одёрнуть себя. — Чего я туда полезу? На мухомор глядеть? Скажут — умом тронулась».

Но ноги уже несли её вниз. Склон был крутой, глинистый, кое-где торчали корни — можно ухватиться. Первый шаг вышел удачным, второй — тоже. Она уцепилась за корень старой сосны, нащупала ногой уступ и стала спускаться боком, как учила когда-то мать: «По глине не ходи прямо, скользко. Бочком иди, как краб».

Третий шаг стал последним.

То ли корень подвёл, трухлявый оказался, то ли нога соскользнула на мокрой глине, то ли судьба так решила. Забава охнула, взмахнула руками, и земля ушла из-под ног.

Мир завертелся кувырком — небо, лес, красный мухомор, всё смешалось в пёструю ленту. Что-то больно ударило в бок, потом в плечо. Лукошко вылетело из рук, грибы посыпались дождём. Забава попыталась ухватиться за куст — только ободрала ладонь о колючки.

Удар. Тьма. Тишина.

***

Очнулась она не сразу. Сперва был только гул в голове и боль — тупая, разлитая по всему телу. Потом пришёл звук — далёкий, ритмичный, похожий на дыхание спящего великана. Потом запах. Странный — не лесной, не травяной, а горячий, с примесью дыма, но мягкого, печного, будто хлеб испекли и заслонку открыли.

Забава открыла глаза.

Перед лицом — земля, трава, корешки. Она лежала на боку, придавленная собственным телом, не в силах пошевелиться. Во рту вкус крови и глины, в голове колокольный звон.

Она застонала и попыталась перевернуться на спину. Получилось не сразу. Теперь она видела небо — узкую полоску меж краями оврага, уже не белёсую, а золотисто-розовую. Вечерело. Последние лучи красили облака в нежные персиковые тона.

«Вот дура. Убилась. Мать бы меня вожжами отходила».

Пошевелила руками — целы. Ногами — левая отозвалась резкой болью в лодыжке. Не сломана, но подвернулась знатно. Остальное, кажется, цело. Уже хорошо.

И тут она услышала голос.

— Жива, стало быть. А я уж думал — отпевать придётся.

Голос был странный. Низкий, густой, с глубинными обертонами, будто три человека говорили в унисон с небольшим расхождением. И шёл он отовсюду сразу — сверху, сбоку, снизу.

Забава медленно, превозмогая боль в шее, повернула голову.

Над ней нависало нечто. Огромное, заслоняющее полнеба. Чешуйчатое. С тремя шеями, что расходились, как ветви дуба. На конце каждой — голова. Змеиная, вытянутая, с гребнями, с раздувающимися ноздрями, из которых вился сизый дымок. И глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком, светящиеся в сумерках, как три пары фонарей.

Забава не закричала — голос пропал. Сжало горло ледяной рукой. Она только широко раскрыла глаза и вцепилась пальцами в землю, будто надеясь, что та укроет.

А головы склонились ниже, разглядывая её с откровенным любопытством.

— Глянь-ка, — сказала левая, голосом повыше, с присвистом. — Не орёт. Странно. Обычно орут.

— Может, немая? — предположила правая, басившая как простуженный медведь.

— Не немая, — возразила средняя, самая глубокая и спокойная. — Я слышал, как она пела в лесу. Про калину. Хорошо пела, душевно.

Забава обрела дар речи — вернее, хрип.

— Вы... кто?

Три головы переглянулись — странно и немного комично, как три курицы.

— Я — Горыня, — сказала левая.

— Я — Горыныч, — поправила средняя с достоинством. — А это, — кивок в сторону левой, — баловство.

— Сам ты баловство! Я тоже Горыня! Мы все Горыни!

— Тихо, — оборвала правая. — Девицу пугаете. Она и так белая, как смерть.

Забава чувствовала, как кровь отлила от лица. Но панического ужаса не было — только страх, отстранённый, будто всё происходит не с ней. Может, она ударилась головой и бредит?

— Я упала, — сказала она, сама не зная зачем.

— Вижу, — кивнула средняя голова. — Левая нога пострадала. Опухнет к утру. Но кость цела — это хорошо. Кость долго срастается, а у людей ещё дольше, чем у нас.

— А у вас кости ломаются? — ляпнула Забава.

Средняя голова усмехнулась — жёлтые глаза прищурились, из ноздрей вырвалось колечко дыма.

— Всякое бывает. Но за последние лет триста — ни разу. Осторожные стали.

— Триста лет...

— А что? Для нас не возраст. Вот прадед наш, Змей Горын, тот вообще с начала времён жил. Пока его Добрыня не зарубил.

— Не зарубил, а усыпил, — поправила средняя. — И не Добрыня, а Никитич. Вечно ты путаешь.

Забава слушала этот диалог и чувствовала, как реальность уплывает. Она лежит на дне оврага с подвернутой ногой, а над ней склонился трёхглавый Змей, и головы спорят, кто из богатырей кого зарубил триста лет назад. Так не бывает.

Она зажмурилась, досчитала до пяти, открыла глаза.

Змей никуда не делся. Только правая голова успела куда-то сходить и вернуться с её лукошком в пасти. Помятым, пустым, но целым.

— Грибы твои я собрал, какие уцелели. Маслята хорошие. А мухомор этот, на который ты полезла, — он несъедобный. Ты же знаешь?

— Знаю... я просто посмотреть.

— А-а, — протянула левая с пониманием. — Полюбоваться. Это да. Он красивый. Я его специально растил. Для настроения.

— Ты? — Забава окончательно перестала что-либо понимать.

— Ну да. Я люблю, когда красиво. У нас в пещере темно, сыро, а тут — такой яркий. Радует глаз.

Средняя голова вздохнула, выпустив облачко дыма побольше.

— Хватит болтать. Девицу до дому надо доставить. Темнеет. Волки выйдут, да и холодно ей на земле лежать.

Забава хотела сказать, что сама, но попыталась пошевелить ногой и зашипела от боли. Нет, не сама.

— Я... я не боюсь, — сказала она, удивляясь себе. — То есть боюсь, конечно. Но не так, как надо бы. Вы... вы не такой, как в сказках.

Средняя голова наклонилась совсем близко. Забава видела каждую чешуйку — крупную, отливающую медью и зеленью. Видела своё отражение в жёлтом глазу — маленькое, искажённое, но узнаваемое. Чувствовала тепло, исходящее от змеиной морды, — сухое, приятное, как от печки.

— В сказках, — сказала средняя голова тихо, — всё врут. Люди видят когти, зубы, огонь — и придумывают страшилки. А того не знают, что мы... другие. Просто другие. Как волк и собака. Вроде похожи, а душа разная.

— И какая у тебя душа?

Средняя голова помолчала. Левая и правая тоже затихли, глядя куда-то в сторону.

— Старая. Очень старая. И немного... одинокая.

В этих словах было что-то такое, отчего у Забавы защипало в носу. Не от страха — от странной, неожиданной жалости. Она знала, что такое одиночество, — когда в избе тихо, только сверчок трещит, и не с кем словом перемолвиться.

— А как тебя зовут? По-настоящему?

Три головы снова переглянулись. Потом средняя ответила:

— Горыныч я. Страж рубежей небесных и земных. Хранитель Калинова моста. Последний в своём роду. Остальные ушли — кто в Навь, кто в Ирий, кто просто уснул и не проснулся. А я задержался.

— А меня Забавой зовут. Из Малых Лопухов. Это деревня такая, за лесом.