Дарси Хоуп – КАЛЕРИ. Someone Like U (страница 13)

Глядя в ее большие, задумчивые серые глаза, получая молчаливую оценку своей игре на репетициях и премьерах, я стал все чаще думать о Фэллон, желать прикоснуться к ней вне сценарных действий и заученных реплик героев. Но, несмотря на всевозрастающую симпатию, я постоянно одергивал себя, пытаясь сохранять дистанцию. Не хотелось увязнуть в отношениях, которые могут помешать моей работе в любимом театре, где все друг о друге знают буквально все, и скрывать нашу связь попросту было бы невозможно.

Однако, это все же случилось.

Откровенное кокетство перестало быть тайной. Несмотря на то, что на публике мы старались держаться профессионально, не показывая никому, что происходит за кулисами, когда покидали стены театра, все о нас, конечно же, догадывались. Весь наш коллектив понял, что между нами не просто дружеская связь, слишком хорошо читая нас под внешним маскарадом напускного флирта. Я же подвергал сомнению нашу любовную интрижку, переросшую всего за один месяц в контролируемый служебный роман. Внутри меня все кричало о том, чтобы я отпустил себя и позволил происходящему просто случиться, не задумываясь о последствиях, не боясь привязаться и, если суждено, вновь разочароваться.

Удивительным образом, Фэллон не требовала от меня обещаний или стабильности. Она вообще ничего не требовала. И все же, я не мог не замечать, как все глубже погружался в эту связь без названия. Я привык к ее присутствию, к ее шуткам, тихому смеху и взгляду, который излучал столько эмоций едва нам стоило остаться наедине. Секс с ней был не просто утолением жажды, это было пугающее чувство единения и близости. С Фэллон я стал незаметно забывать о тебе, подталкиваемый в спину вопросом о том, не повторяю ли я ту же ошибку, что и в колледже, поскольку не спешил называть ее своей девушкой, вопреки бурлящему тогда в крови страстному влечению.

Если честно, озираясь назад, мне до сих пор не верится в хитросплетения судьбы, подготовившей для нас очередную предопределенную встречу, когда, казалось бы, этому не суждено было случиться никогда. Мы столько лет жили в разных мирах, на разных континентах. Проживали свои совершенно непохожие жизни, связанные с людьми, которых не было в нашем общем на двоих прошлом.

Новость о предстоящих гастролях в Лондоне повергла меня в противоречивые чувства. Я понимал, что это отличный шанс для карьеры, событие, которое может перевернуть судьбы очень многих в нашем театре под руководством Холдена Ричардсона. И в тоже время я с трудом осознавал, что окажусь в городе, который навсегда так или иначе связан с тобой.

Томас предупреждал меня, что эта поездка не закончится ничем хорошим. Он все знал о нашей последней встрече в Нью-Йорке, и продолжал винить твоего супруга во внезапно потухшей искре моей кинокарьеры. Впрочем, я не старался переубедить его в обратном, подозревая то же самое после разговора с моим агентом. Лили как-то пространно дала понять, что меня «убрали из проекта в связи с кинозвездой, согласившейся на участие, но выдвинувшей требование» взять на утвержденную для меня роль другого актера. Легко сложить два плюс два, не так ли?

Поддержка друга все эти годы была колоссальной, не смотря на творившийся беспредел в его личной жизни. Знаешь, Том жутко изменился. Сейчас он все чаще путешествует по таким местам, где может побыть наедине с собой, чтобы разобраться во всем. Брошенные мужчины довольно часто превращаются в одиночек, скрывающихся в море смутно знакомых лиц.

Не смотря на свою боль, мне удалось не потеряться в веренице бесконечно сменяющихся женских лиц, тогда как Томасу именно это и было нужно – затеряться. Измена Кэрол прошлась по нему несколько раз бензопилой с сорванным стоп-рычагом. К тому же, отцом их ребенка оказался не он, что окончательно добило моего лучшего друга. И все же, вопреки собственной трагедии, Том держал руку на пульсе моей жизни. А еще очень долго смеялся, когда я отправил ему репост афиши чикагского театра на Facebook, где говорилось о предстоящих гастролях в Лондоне.

Когда я понял, что нам все же предстоит провести пару месяцев в столице Великобритании, тотчас задумался о поиске жилья. Знаешь, а я ведь ненавижу гостиницы. Еще с тех пор, как был вынужден останавливаться в номерах отелей, кочуя по киностудиям и съемочным площадкам в первые годы после окончания колледжа. И дело вовсе не в уюте и стоимости. Просто все в них кажется мне таким фальшивым – однотонные стены, идеальный порядок, общее стерильное пространство, и, главное, полная изоляция от реальности. Это целый организм со своими сводом правил и законов. В отеле ты всегда чужой, каким бы ни был желанным гостем и сколь щедро не платил чаевые. Ты снимаешь номер, останавливаешься на ночь, а утром тебе все равно нужно уйти, будто тебя здесь и не было. После тебя наступает та самая стерильная чистота. Новый белый лист. Даже уходя на съемки, вечером ты возвращаешься в нерушимый порядок. Это отчасти напоминало мне актерство в сфере кино: ты приходишь, снимаешь сцену и снова уходишь, и ни одна из отыгранных ролей не останется с тобой, в тебе, оставшись фрагментом кинопленки. Отвратительное чувство, которое никто до сих пор не в силах понять и разделить со мной.

Я начал думать, где можно остановиться, чтобы удобно добираться до здания Олд Вика, куда нас пригласили на гастроли по давней дружбе Холдена с Кевином Спейси, тогдашним художественным руководителем лондонского театра. Начитавшись советов по аренде жилья в Лондоне на Booking.com, я остановил свой выбор на спокойном районе недалеко от центра. Кеннингтон оказался отличным выбором, поскольку находился вне зоны развлекательного интереса путешественников, а также в десяти минутах езды от Олд Вика и в пяти минутах от гостиницы, где остановилась вся остальная часть нашего коллектива во главе с режиссером-постановщиком.

Небольшая, вполне комфортная квартирка в живом, но не туристическом квартале южной части Лондона, располагалась в старом викторианском доме с панорамой на тихий живописный двор. Современный дизайн двухэтажной квартиры странным образом сочетался с высокими потолками, оригинальными окнами с раздвижными ставнями. Изюминкой всему послужили слегка скрипящие полы под ногами. Ветхость и современность. Таков был и сам Лондон – настоящий, без прикрас, с узкими улицами, скрытыми пабами и небольшими уютными магазинами. Неподалеку в пешей доступности располагался парк, идеальный для моих вошедших в привычку пробежек по утрам и поздних прогулок после посиделок в баре с коллегами, а в паре шагов от квартиры можно было найти небольшие лавки с продуктами, где я покупал все необходимое для готовки на неплохо оборудованной кухне.

И вот я сижу за столом в этой съемной квартире и смотрю на Фэллон, сидящую напротив. Она сосредоточенно разрезает на тонкие ломтики свой омлет, щедро приправленный шпинатом и томатами. Идеальная гармония нежных черт лица на фарфоровой коже, в обрамлении длинных, ниспадающих в беспорядке каштановых волос. В ней странным образом соединились лучшие черты внешности Энн Хэтэвэй и манящая томность движений и мимики Скарлетт Йохансон, отчего в театральной колонке прессы Фэллон Миллс частенько называли «восходящей чикагской версией Скарлетт».

Фэллон вновь посмотрела на меня и натянуто улыбнулась, не нарушая молчание. Накануне вечером, после спектакля, я предложил ей остаться у меня, поскольку нуждался в ней больше, чем когда-либо. С самого первого дня в Лондоне меня не покидало чувство панического ожидания и поиска, как если бы я хотел, но боялся встретить тебя во время утренней пробежки или возвращаясь домой поздним вечером. Пару раз мне привиделся огонь твоих волос, мельком проплывший на фоне городских улиц за окном черного кэба10[10]. Я даже обернулся убедиться, что ошибочно принял кого-то за тебя, но таксист уже свернул направо и скрыл из виду промелькнувший женский силуэт.

С тех пор я постоянно думал о том, что хотел бы тебя увидеть. Даже мельком. Я не был уверен, что позволю себе подойти к тебе на улице, особенно в компании Рейнолдса. (Точно нет.) Но как же мне хотелось встретить тебя вживую, а не на страницах журналов, где твой супруг давал очередное интервью, а редакторы считали необходимостью поместить ваши совместные фотографии как напоминание о «британо-американской сказке». И в то же время я боялся нашей встречи. Это были неясные чувства. Приходилось останавливать себя, чтобы не вглядываться в первые ряды зрителей, относительно неплохо просматриваемые, по сравнению с балконом и бельэтажем, – театральные софиты в новом для меня театре беспощадно ослепляли.

Фэллон сделала глоток кофе и слегка приподняла брови, как бы приглашая к разговору. Я быстро улыбнулся и постарался вернуть себя в настоящий момент, почувствовав острую необходимость выкурить сигарету. Мой ритуал успокоения. Я знал, что Фэллон не одобряла эту привычку. Она все еще забавно морщила нос в недовольстве каждый раз, когда я начинал при ней курить.

– Ты же дал слово, – тихо вздохнула она, устало опуская плечи.

Я помнил о своем обещании бросить эту пагубную привычку, однако, в таких мелочах всегда оставалась какая-то привязанность с прошлым, что не давала мне обрубить все и сразу. Очередной выхлоп назревающей маленькой ссоры. Но я просто не могу на нее злиться. Фэллон была частью той моей жизни, где уже нет тебя.