Дария Стар – Не сдавайся до рассвета (страница 23)

— Кажется, кто-то оставил якорь. — кивает на шарф в моей руке.

Я не отвечаю. Просто сжимаю ткань чуть крепче.

— Тебе нравится Ева? — спрашивает Ария, и голос у неё слишком спокойный, чтобы быть случайным.

— Кто? — отзываюсь с автоматическим уклонением. Простой финт, чтобы выиграть секунду.

— Не корчи из себя идиота. Ты прекрасно понял, о ком я. — Она фыркает, как обычно, когда я начинаю увиливать.

Сажусь рядом. Качели едва скрипят подо мной. Ария, как всегда, сидит по-турецки — ноги не касаются земли, но ей и не нужно. Маленькая, хрупкая, будто из стекла, но внутри — сталь. Она умеет видеть насквозь.

Я запускаю движение качелей. Вдох. Выдох.

— Арюфета, я не знаю… Но она будто пробила броню. Зацепила. По-настоящему.

— Думаю, ты ей тоже не безразличен. — Она говорит это просто. Без драмы. Будто констатирует факт.

— Сомневаюсь. Она сейчас с Марисом. — Слова даются тяжело. Будто каждый слог — по рёбрам.

— Ну, он определённо в неё втюрился. Не просто же так приволок её сегодня сюда. Его тоже можно понять — если б я была парнем, тоже бы не устояла. Эти глаза, ярко-синие, как после шторма. Эта кожа — ровная, чистая, будто светится. Волосы — длинные, светлые, как утренний воздух, и чёрт возьми, они будто требуют, чтобы их коснулись. Родинка — как авторская подпись. И духи… она пахнет не просто сладко — она пахнет намерением.

Я на неё смотрю. Молча.

— Но знаешь, — добавляет Ария, — меня зацепил даже не её внешний блеск. А то, как она держит себя. Внутри. У неё есть стержень. Она знает, чего хочет. И ради чего идёт вперёд. Она настоящая.

— Вау. — улыбаюсь краем губ. — Ты никогда так не говорила ни об одной девчонке. Ни одной. Значит, она действительно тебя зацепила.

— Она задела каждого из нас, — Ария смотрит куда-то вглубь сада. — Меня. Мариса. Тебя. Всех, кто сегодня оказался рядом с ней. В этом есть что-то особенное.

Я обнимаю сестру за плечи, она склоняется ко мне, и я целую её в макушку. И вдруг понимаю: это уже не каприз и не игра. Это похоже на сражение, где на кону — не титул, а нечто куда большее.

Глава 9

Ева

Мы выходим из дома, и у меня внутри дрожит что-то неуловимое, как струна в натянутом нерве. Подтрясывает — мерзко, предательски. Но снаружи я — ледяной монолит, равнодушный, как скала на кладбище чужих надежд.

— Я пойду за машиной, — произносит Марис.

— Хорошо. Мы будем за воротами.

Голос мой ровный, спокойный, будто я не собираюсь участвовать в собственном апокалипсисе. Вместе с Арией мы идём по садовой дорожке — вымощенной, как будто по ней ежедневно проезжает кортеж богини. Слишком ухожено, слишком зелено, слишком будто из рекламы элитной тоски.

— У вас красивая территория. Столько зелени. Прямо как в раю для скучающих миллионеров, — замечаю, скорее чтобы что-то сказать, чем из желания поддержать беседу.

— Да, бабуля с садовником, мне кажется, перестарались. У неё вообще всё через край: слишком красиво, слишком дорого, слишком идеально. Меня от этой идеальности подташнивает, если честно, — фыркает Ария, как будто всё это может сгореть, и она даже не вздрогнет.

— Вовсе нет. Здесь шикарно. — Я вдыхаю жасмин. Слишком сладкий, почти как ложь. Глубоко, до рези в ноздрях. Хочу запомнить этот момент: аромат, тишину, себя в этот момент.

Мы выходим за ворота. Я тут же вытаскиваю телефон. Руки действуют сами — под пальцами экран, знакомый как старая сигаретная зависимость. Проверяю. Ничего. Кастинг. Списка всё ещё нет. Тишина — громче крика.

— Что у тебя с Марисом? — кидает Ария. Голос у неё — как выстрел в упор, без предупреждения.

— Ничего. Исключительно деловые отношения, — говорю с привычной лёгкостью. Как будто и правда верю в эту сказку.

— Да брось. Ты же не такая наивная.

— Боже. — Я запрокидываю голову к небу, словно там есть ответы. Ария смеётся, и я тоже — нервно, истерично, как человек, у которого только что под ногами щёлкнула мина. — Я до последнего надеюсь, что это не так.

— Ну, надейся, — пожимает плечами. В её голосе больше понимания, чем у всех моих «друзей» за последние годы.

И мы смеёмся. Честно, до хрипоты, до слёз. Мне с ней легко, почти забываю, кто я. Почти.

— А с Мэтом что?

— С кем?

— Ты поняла. Он тебе нравится?

Я захлёбываюсь смехом. Как идиотка. Как психопатка после долгой терапии, только что вышедшая из-под наблюдения.

— Что? Нет. Пф. Конечно нет. С ума сошла? Нашла, о чём спрашивать.

— Ладно. Сделаю вид, что поверила.

— Да иди ты, — говорю с полуулыбкой, и слегка толкаю её. Мы смеёмся, снова. Эта лёгкость — иллюзия, но такая сладкая, что почти жаль разрушать.

— И правда, иди. На улице прохладно, а ты вышла совсем налегке. — Я смотрю на неё. Черты лица — выточенные, как в античном барельефе. Глаза — его. Как я сразу не догадалась?

Всё становится резким. Прозрачным. Почти зловещим.

— Ладно. Не теряйся. Была рада познакомиться, — говорит она, и обнимает меня легко, почти по-настоящему. Почти — это уже много.

— Я тоже, — выдыхаю. Но внутри — тишина. Ледяная. Неуютная. Как перед бурей.

Ария исчезает за воротами, как раз в тот момент, когда подъезжает машина Мариса. Слишком вовремя. Слишком по сценарию.

Я обновляю страницу. Список. Где, чёрт возьми, список?

Пальцы дрожат, сердце колотится, как будто кто-то запер в грудной клетке птицу, и она бьётся, бьётся, хочет вырваться — или хотя бы умереть. Фамилия. Моя. Она. Там. Меня. Взяли.

Меня. Взяли. Меня, чёрт побери, взяли!

— Куколка, поехали? — голос Мариса вырывает меня из состояния эйфории, как хлёсткий пощёчина. Назад в реальность.

Я поднимаю глаза. Улыбаюсь. Так, будто искренне рада видеть именно его, будто это он — причина того, что меня сейчас разрывает изнутри. Театр абсурда.

— Меня взяли! — Я подпрыгиваю, влетаю в его объятия. Позволяю ему кружить меня, как будто мы в чёртовом фильме о первой любви, а не в моём кошмаре с элементами фарса.

— Я же говорил, куколка, — шепчет он мне на ухо. Губы — уже слишком близко. Пахнет чем-то дорогим, терпким. Мужским. Искусственным.

А потом он целует меня. Не спрашивает. Не даёт выбора. Просто берёт. Губы — твёрдые, настойчивые, будто этот поцелуй должен ему что-то доказать.

Что он — альфа. Что он победил. Что я — его.

Мне — мерзко. Моей коже — невыносимо, она хочет сбежать. Душа выворачивается, как карман — швы наружу, всё грязное — наружу.

Нет. Нет. Нет. Не так. Не с ним. Не сейчас.

Я вырываюсь. Резко. Без извинений. Он отходит на шаг. Дышит тяжело, как будто только что вытащил меня из огня, хотя это он и был этим огнём.

— Марис...

— Прости. Я просто... поддался порыву.

Порыву? Он что, съел арахисовое масло в три ночи и теперь мучается совестью? Это — не порыв. Это тупая самоуверенность. И желание чувствовать себя нужным.

Он молча открывает дверь. Я молча сажусь. Мы — молчим. Мы — чужие. И это молчание между нами можно разрезать ножом, или лучше — удавкой. В машине — так тихо, что слышно, как снаружи умирает день. И мы едем. В этой могильной тишине, где даже собственные мысли звучат слишком громко.

Я — статуя. Он — водитель.

Между нами — гильотина.

Я держу руки на коленях. Аккуратно. Идеально.

Как будто сдаю экзамен на невозмутимость.

Внутри — каша из ненависти, тошноты и «что за чёрт это было!».