Дария Каравацкая – Песня простака (страница 6)
Поднимаю колпак, стряхиваю зачем-то пыль, которой здесь и в помине нет. Бубенцы звенят, негодники, просятся вернуться на голову Лефу.
Иду дальше, в северную галерею. Солнце здесь уже сдало позиции — густая тень укрыла каменный балкон, только в узких бойницах пляшут пыльные зайчики. Я выхожу на воздух, и ветерок, нагретый за день, ласково гладит лицо. Перила здесь широкие, теплый шершавый камень приглашает на отдых. Я сажусь, упираясь спиной в стену, поджав одну ногу ближе. Колпак беру в руки, пусть отдыхает.
Передо мной — леса и поля. Далёкие зелёные холмы, между которыми угадывается изгиб реки, той самой, что шумит под стенами. Она течёт туда, где горизонт сливается с небом. Я не знаю точно, но иногда мне кажется: если смотреть достаточно долго, можно разглядеть край света. А может быть, там, в той неясной дали, за перелесками и деревушками, о которых никто не помнит, — мой дом. Я не помню его. По-настоящему не помню. Только обрывки: мокрая трава под босыми ногами, запах овечьей шерсти, чей-то смех — низкий, грудной, может быть, материнский. Или братьев, сестер. Почти ничего не помню.
Ветер стихает. Солнце скатывается дальше по небосводу, удлиняя тени. Веки тяжелеют. Я смотрю вдаль и думаю о том, что сегодня она прочтёт ту книгу, где меж страниц притаился для нее цветок. И, может, если мне посчастливится, она сохранит этот цветок надолго.
Я засыпаю под шёпот листвы и далёкий крик птицы, которая, кажется, ищет своё гнездо. Или, быть может, летит искать лимоны.
***
На дворе стоял приятный день начала осени. Солнце еще светило ярко, сбавляя пыл летней жары. Ровный и мягкий свет золотил края пожелтевших листьев, отчего кроны деревьев казались сплетенными из золотых монет, разбросанных по лесу неведомым щедрым купцом.
Мальчик десяти лет вышел из самого добротного дома во всей деревне — именно такой полагался синдику, его отцу. Дом был рубленый, с крепкими ставнями и крыльцом на двух столбах, закрывая за собой дверь, мальчик на миг оглянулся на тёсаные брёвна, пахнувшие смолой и воском. Матье тянуло мышцы рук — от локтей до самых пальцев, — потому что вчера он весь день провел у столяра. Старый мастер с теплотой глядел, как мальчик строгает, шлифует, вырезает узоры на небольших заготовках. «Ну, Матье, — говорил он под вечер, — из тебя выйдет толк. Схватываешь на лету, как куница орех. Твои руки словно сами знают что им делать».
День был такой хороший, и всё складывалось как надо. Он знал, что вполне хорош собой, во всяком случае — не урод. Волосы тёмные, вечно растрёпанные, мать каждое утро норовила пригладить их мокрым гребнем, но ему такой вид даже нравился. Глаза — серо-зелёные, с таким оттенком, какой бывает в полдень у речной воды в тени деревьев. Лицо без изъянов, руки-ноги крепкие, ловкие. Он не был из числа силачей и драчунов деревни, но соседские мальчики все равно с большой охотой звали его на любое дело, потому что Матье умел и лихо деру дать, и руку подать, и никогда не плакал, даже когда ему крепко доставалось.
Он выбежал за ворота радостный, ещё до того, как мать крикнула ему вдогонку про тёплый плащ. У ограды его уже ждали — старший брат, которому шёл пятнадцатый год, младший, с вечно сопливым носом, и сестрёнка, вертлявая девчонка лет пяти, которая хотела подражать братьям и не отставала от них ни на шаг. Стояли здесь и другие дети, больше дюжины, сбившись в шумную ватагу у колодца. Все взбудоражено переговаривались, толкались и поглядывали в сторону леса.
— Сегодня, точно сегодня, мне папа так говорил. Король уже вышел на охоту! — выкрикнул кто-то. — Папа видел гончих ещё на рассвете. Говорит, их провели по большой дороге.
— А я слышал, и принцессы будут с ним, — прошептала одна из девочек, круглолицая, с льняной косой.
Матье навострил уши. О принцессах рассказывали только заезжие купцы, оставаясь на ночлег в деревне. Они все как один говорили, что дочери короля прекрасны, как ангелы, что кожа у них — чистый фарфор, белоснежнее облака в солнечный день, глаза сияют так, что на них больно смотреть, а губы точно атласные бантики. Дети, слушая эти рассказы, представляли принцесс почти сказочными существами — не то людьми, не то райскими статуями. И, конечно, вся ватага мечтала хоть раз в жизни на них взглянуть.
— В лес! — крикнул старший брат, поднимая над головой палку, изображавшую посох. — В лес, пока не упустили!
Дети рванули с места, разбрызгивая по сторонам дорожную грязь. Матье бежал в первых рядах, чувствуя, как ветер путает и без того косматые волосы, как земля упруго толкает босые ступни. Они влетели в лесную тень, где воздух сразу стал плотнее, прохладнее, запахло прелым листом и грибами. И тут же, где-то с правой стороны, из-за холма, грянул охотничий рог. Матье резко остановился и поднял руку.
— Туда! — крикнул он, указывая направо. — Рог оттуда, король будет там!
Остальные дети тоже замедлили бег, но никто не свернул. Старший брат оглянулся и мотнул головой:
— Глупости, Матье. Вон, слышишь? Рог слева, со стороны дубравы. Я же выше, а значит лучше слышу. Ну, чего встали? Айда
— Нет, он точно справа! — попытался возразить Матье.
Но его уже никто не слушал. Детвора хлынула влево, в ту сторону, где меж стволов угадывалась широкая просека — удобное место для конной охоты. Даже младшие брат с сестрой — все побежали с толпой, оставляя Матье одного на лесной тропе.
Он постоял с полминуты, то сжимая, то разжимая кулаки. Обида кольнула в груди, но Матье быстро её отогнал. Если остальные не хотят слушать его — пусть. Он пойдёт туда, где услышал рог. Один. Хуже не будет. Матье повернул направо, углубляясь в чащу, туда, где солнечные пятна лежали на мху неровными осколками.
Шёл он недолго. Лес постепенно редел, и вскоре Матье вышел на небольшую поляну, окружённую старыми, корявыми дубами. Один из них — самый широкий, с раскидистыми ветвями, похожими на руки усталого пугала, — рос у края поляны. И у этого дерева стояла девчонка.
Матье подошел к ней ближе, наблюдая со стороны как она неумело пыталась забраться на дуб. Он приблизился быстро, стараясь не наступать на сухие ветки. Девочка его не замечала — до тех пор, пока он не оказался в трёх шагах.
— Эй, ты слышишь горн? — спросил Матье негромко, чтобы не напугать. — Давай, полезли скорее, а то король со свитой нас найдут, и нам ой как попадёт.
Девочка резко обернулась. Она взглянула на него оценивающе и вполне уверенно кивнула.
— Да, давай, — сказала она тихо. — Поможешь?
Он подставил ладони, подсадил её на нижний сук и следом вскарабкался сам. Через минуту они устроились на широкой ветви, где листва ещё не до конца пожелтела и плотно закрывала их от случайных взглядов снизу. Матье привалился спиной к стволу, девочка сидела рядом, чуть сбоку, и от неё пахло не то мятой, не то лемонграссом — что-то очень похожее его мать клала в холщовые мешочки между чистой одеждой.
— Ух, — выдохнул Матье, пригладив волосы. — Вот бы, конечно, они проехали ближе, и мы увидели ну хотя бы одну принцессу.
Девочка рассмеялась. Звонко, легко и почему-то прикрыв губы ладошкой. Её смех был похож на колокольчики, которые нежно звенят в праздник на площади.
— Да, это было бы и правда здорово! — сказала она и тут же, наклонив голову, спросила с живым интересом: — А почему ты хочешь увидеть принцессу?
Матье пожал плечами. Разговор с этой девочкой почему-то шёл легко, без той неловкости, какая возникала, когда он оставался наедине с кем-то из уже знакомых ему девчонок деревни.
— Как почему? Ты разве не слышала, что про них люди рассказывают?
— Я многое слышала, — ответила девочка, и её голос стал чуть осторожнее. — А о чём ты говоришь — не знаю.
Матье принялся пересказывать купеческие байки, чуть краснея от того, что приходится повторять такие слова вслух. Он очень умело пересказывал истории друзьям и родным, но рядом с незнакомыми старался говорить особенно складно, потому что раньше быстро сбивался с мысли:
— Да говорят, принцессы красивы, как ангелы, как фарфоровые статуэтки... Я, правда, не знаю, как этот их фарфор выглядит, — тут он чуть понизил голос, словно признавался в чём-то постыдном, — но готов поспорить, что это что-то очень красивое.
Девочка засмеялась вновь — ещё звонче, чем в первый раз. И когда она смеялась, Матье видел, как менялось её лицо: щёки розовели, глаза становились ещё ярче. Матье вдруг заметил, что не может отвести от нее взгляда.
Солнце пробивалось сквозь листву — там, где ветки расходились, сквозь щели падали солнечные зайчики, мягкие, золотистые. Эти зайчики скользили по лицу девочки, и Матье увидел ее огромные голубые глаза, окаймлённые чёрными, как сажа, ресницами; бледную кожу, на которой веснушки были рассыпаны так густо, словно кто-то небрежно макнул кисть в охру и разбрызгал по холсту, подражая звездам на ночном небе. А в черных длинных косах была лента такого же небесно-голубого цвета, как и глаза. Он вдруг почувствовал, что в груди у него стало так тяжело и жарко. Дыхание перехватило. Раньше с ним такого не приключилось.
— Как думаешь, — спросила девочка, и в её голосе сквозил живой интерес, — принцессы и правда будут такими красивыми как говорят купцы?