Дария Каравацкая – Песня простака (страница 5)

Рыжеволосый поваренок шарахается из стороны в сторону, едва не опрокидывая разделанную рыбу с соседнего стола. Миэль перехватывает доску с рыбой на лету и закатывает глаза к потолку – ищет там, наверное, божественного терпения.

– Так, Лефу, – она замечает меня и тычет половником в мою сторону, пока я задумчиво одной рукой жонглирую двумя яблоками, – отвлекаешь. Доедай, шапку в руки и вперед, пока я и тебе работенку не нашла. Давай-давай.

Хватаю яблоки, забираю колпак со стола и исчезаю, пока половник не отправился вдогонку. Ноги сами несут меня к восточному крылу, туда, где зал с широким каменным балконом выходит на реку. Сейчас, в предобеденные часы, солнце уже перекатилось за камни — тень длинная, прохладная. То, что нужно, чтобы перевести дух.

Я уже сворачиваю из коридора в галерею и издали вижу её.

Элоиза выходит из дверей библиотеки. На ней приталенное зеленое платье — простое, с вышитыми цветами по корсету и рукавам. Волосы собраны в низкий узел на затылке, и два тонких локона, как всегда, спадают на лицо с веснушками. За нею — стражник в кожаной куртке и камеристка, молодая, круглолицая, с до боли знакомой книжкой в руках. Останавливаюсь у колонны и присматриваюсь. Тот самый том, что стоит на полке под буквой «С». Тот самый том, куда я ночью, после писем, вложил василёк. Я сорвал его у реки, когда прятал шкатулку на место, и перед сном решил оставить цветок между страниц, как раз там, где начинается история малышки Аделаиды в цветочных полях.

Элоиза что-то тихо сказала камеристке. Кажется, это та самая дама, которая прикрывает отсутствие принцессы, пока она выскользает к реке. В одном из первых писем Элоиза рассказывала о тайной роли своей служанки в нашей переписке.

Оперевшись плечом о стену, смотрю на нее, не сводя глаз. На ее безупречную осанку, на то, как она поправляет выбившуюся прядь. И внутри поднимается такое щемящее сердце и такое опасное чувство. Смесь правды и маскарада, тайной близости и чужого холода. Я знаю её мысли лучше любого придворного. Я видел её почерк, её сомнения, её страхи и мечты. А она сейчас видит во мне лишь колпак с бубенцами – забавный малый с лютней и парочкой трюков в запасе. Нет, я себе не прощу, если останусь подпирать стену. Иду к ней.

Не спеша, вразвалочку, как и должно идти усталому шуту по коридору замка. Черно-красные сапоги тихо скрипят по каменным плитам. Подхожу ближе, слегка улыбаюсь, пока она отводит взгляд.

– Ваше Высочество, – говорю я, чуть склонив голову, – какая честь встретить вас без дела.

В голосе – ирония, приправленная легкой колкостью. Она поймет это. Весь замок стоит на ушах, а она прохаживается без толпы из свиты, без забот и обязанностей.

Элоиза останавливается. Смотрит на меня долгим взглядом, и я вижу, как она решает, ответить или пройти мимо.

— Да, здравствуй, — отвечает она ровно, слегка кивнув.

Я понимаю, что момент упускать нельзя. Она уже начала идти дальше.

– Удивлен увидеть вас здесь. Я-то думал, ваше высочество будет сегодня весь день украшать покои сладкими грезами о предстоящем счастье, – улыбаюсь шире и пристально смотрю на ее реакцию. – Герцог де ла Рош, поговаривают, человек тонкой душевной организации. Слышал, он вчера точно дитя прослезился, когда я пел про дрозда и лимоны. Такая чувствительность достойна наивысших похвал!

Она останавливается, но пока не оборачивается. Вижу, как напрягаются ее плечи, как с интересом слегка повернулась голова. Я продолжаю:

– Думаю, его огорчили лимоны. Бедняга, я даже не уверен, растут ли на его родине фрукты! Драконья сталь, конечно, хороша, но для телесного духа, ваше высочество, без фруктов далеко не уйдешь.

Элоиза поворачивается ко мне лицом. В ее уставших глазах вижу зарождающееся раздражение, и что-то еще. Хитрость? Дерзость? Ну же, выдыхай, улыбнись, выпусти пар на мне!

— Это всё, ты закончил?

— О, я только начал, — развожу руками, а в груди радостно застучало сердце. — Если вам так не терпится услышать продолжение, я могу устроить вам и вашим сопровождающим приватное представление. Прямо здесь, в коридоре. На ваш взгляд, зажигать фитиль при жонглировании подсвечниками — уже слишком? Или будет в самый раз?

Она скрещивает руки на груди и задумчиво сводит брови. Давай же, фыркни, брось что-то колкое и остроумное, как ты умеешь.

– Послушай, – говорит она, и голос ее становится ниже, елейнее, – я, право, удивлена. Поистине чудо, что герцог де ла Рош до сих пор не передумал со своим предложением. После того воя, что разносился вчера по залу, любой человек уплыл бы обратно на свой остров, прихватив с собой травмированные уши, – и никто бы не смел осуждать его за это.

Камеристка вскидывает брови от неожиданной реплики принцессы. А Элоиза продолжает, сдерживая зарождающуюся улыбку в уголках рта, я вижу.

– Даже Тордю, – в ее голосе хлестко звучит имя этого вечно икающего кривляки, – был куда более сносен. Во всяком случае, он не скрипел на струнах, выдавая жестокость над зрителем за музыку. Жаль баронессу де Монфор, говорят, она сидела так близко, что дважды перекрестилась, когда ты затянул про глупого дрозда.

Камеристка прыснула в ладонь, пытаясь сдержать смех. Гвардеец смотрит прямо перед собой, но я вижу, как подрагивает его ус. А я Я чувствую, как внутри под ребрами разливается тепло. Это именно то, чего я ждал.

– Жестокость, говорите? – Я наиграно прикладываю руку к сердцу, – Ваше высочество, вы ранили меня в самое как эта штука зовется? В самое дорогое и нежное место. Я же так старался. Я репетировал. Я три дня не ел, не пил, чтобы голос звучал звонко как колокол.

– Как бой колоколов на похоронах, – поправляет она, не моргнув глазом.

– Как колокол собора! – не сдаюсь я, – Который звонит только по великим праздникам. А ваш выход в зал – разве не праздник? Конечно, вы опоздали и услышали мой профессионализм в полной мере Хотите, спою для вас прямо сейчас?

– Ты невыносим, – она закатывает глаза, фыркает. И это фырканье – истинная музыка для души.

– Это и есть мое ремесло, ваше высочество. Быть ужасно невыносимым! Вот правда, некоторые пытаются присвоить этот труд себе и делают это совершенно бесплатно и с куда большим талантом.

Она на секунду замолчит. Я вижу, как она прищурила свои голубые искрящиеся смехом глаза, как она перебирает в голове ответы. И когда она приоткрывает рот, понимаю, что игра началась всерьез.

– Скажи мне, прошу, – ее голос пропитан притворным любопытством, – на твоем колпаке и правда бубенцы? Или этот звон раздается от твоих мыслей? Никак не могу понять, что за назойливый звук и откуда он.

– О, ваше высочество, – я кланяюсь неглубоко, – мысли звенят только у тех, у кого они вообще есть. Для пущего комфорта собеседника я предпочитаю не думать вовсе.

– В том-то и беда, я думаю, – вздыхает она. – Получить от тебя полную тишину – это такой редкий дар нам всем, что его непременно занесут в летописи. «В год, когда герцог де ла Рош приехал с визитом в замок, владелец колпака с бубенцами молчал целых десять секунд. Замок рухнул от удивления».

– Если замок рухнет, ваше высочество, я обещаю поддержать вас лично. На своих плечах. Не переживайте, шут ничем не уступает рыцарю, уверяю.

Она делает шаг навстречу. Я чувствую запах флердоранжа – такой же, какой доносился вчера от ее стола, когда я проходил мимо.

– Я – не яблоко для жонглирования, ты бы меня не удержал и рухнул бы в тот же миг, – говорит она тихо.

– А падаю я красиво. Вы же видели вчера мой кульбит, – я растягиваю самую широкую улыбку и складываю руки на груди зеркально Элоизе.

– Видела, – при всем серьезном виде, на ее скулах появился тонкий розовый румянец, – И до сих пор не могу решить, что было страшнее: твое падение или попытка барона де Монфора танцевать с вилкой.

Мы смотрим долго друг на друга. В ее глазах во всю плещутся смешки. Я решаю, что здесь можно закончить в этот раз.

– Туше, ваше высочество, – говорю я, чуть разводя руками.

Она смотрит с недоверием, словно пытается просчитать – смеюсь ли я над ней или признаю победу. Ее губы дрожат. Я вижу как она с силой сдерживает улыбку.

— Желаю вашей светлости приятной прогулки по замку, — говорю я и делаю лёгкий поклон. Руку — на сердце, колпак — чуть набок. Как же она не любит эти реверансы вне пира!

– Прекрати, прошу, – бросает она.

– Что именно, ваше высочество? – спрашиваю я, якобы удивленно.

– Реверанс

— Вы хотите лишить меня последнего изящного жеста? Я же только ради вас стараюсь.

— Ради меня старайся молчать, — отвечает она, но в голосе уже нет холода.

Что ж, значит, одного реверанса мало. Делаю глубокий, самый вычурный поклон, какой только способен изобразить. Мой нос почти утыкается в колени, макушка касается каменного пола, колпак со звоном шмякается, и бубенцы заливаются переливчатым трезвоном.

Камеристка не выдерживает и смеется в голос. Гвардеец кашляет в кулак, но мне не впервые видеть сдерживающих вырывающийся хохот солдат.

— Безнадежен, — говорит она, — абсолютно безнадежен

Она изящно отмахивается ладонью и идет дальше, обходя меня стороной. Камеристка и гвардеец идут за ней следом.

Я провожаю их взглядом, пока они не скрываются за углом. Она не обернулась, но я видел. Видел, как в уголке ее губ пряталась улыбка. Маленькая, тихая, как еще одна наша тайна, которую она пытается спрятать ото всех. И которую мое любопытство вновь не смогло упустить.