Дария Каравацкая – Песня простака (страница 3)

Вот он. Ценный сладкий миг. Что ж, струнная подруга, придется нам пройтись еще немного. Кто как не шут должен оказаться рядом, когда двое достопочтенных господ в первом часу ночи сидят так воодушевленно над пергаментом? Кому, как не безумцу, дозволено приближаться к вельможам настолько близко, нагло заглядывая им через плечо? Увы — а может, слава Богу, — не каждый шут это понимает. Тордю знаком язык оваций и заливистого хохота. Если на него не смотрят, разинув рты, то весь труд впустую — так он считает. И пусть себе кривляется где-нибудь у скамьи, с которой начал доноситься свистящий храп. У меня есть дело другое.

Пальцы нащупали лады, я заиграл ту самую мелодию, такую старую, тягучую, которую так любят менестрели – песня о славных рыцарях, которые и в бою хороши, и короля восхваляют, и сердце дамы разбивают. Сыграю без слов, сейчас это ни к чему.

С лютней наперевес не спеша кружу по залу меж столов, перешагивая торчащие из-под столов туфли и подолы платьев. Никто не обращает на меня внимания – то, что нужно.

Приближаюсь к королевскому столу на расстояние шага, не ближе. Король не поднимает головы, Камиль сидит с прямой спиной, положив широкие ладони на стол, и внимательно слушает. Он не пьет. За весь вечер ни разу.

— не удержат, ваше Величество. — голос его, что меня поражало весь вечер, совершенно не вязался с обликом: размеренный, мелодичный, спокойный. Так мог бы говорить учитель или монах, переписывающий в келье жития святых. Ни тени воинственной грубости или басовитости. — Граница у гор — самая уязвимая. Если герцогство Амарантайское падёт, дальше — прямой путь к столице.

— Да-да, знаю, Камиль, знаю... — Король отвечает баритоном, хрипловатым, с медленной тяжестью. — Но с моря тоже жмут. Варвары эти треклятые перешли пролив на лодках, ума хватило не светиться на драккарах. Уже третий месяц жгут наши порты. Ни провинция Минар, ни Гарсан долго не выдержат такие набеги.

— Лодки — Камиль усмехается, но ему точно не весело. — Значит, разведчики. Ищут ваши слабые места.

— Ищут, ага. Не так уж сложно не заметить, что у нас больше нет флота. Береговая стража — сотня копий, да горсть лучников. Там даже дети с рогатками лучше справятся, чем эти

Король замолкает и чиркает пером по пергаменту. Я делаю вид, что замешкался с аккордом, чуть склоняю голову набок, будто прислушиваюсь к строю лютни.

— Мои люди держат берега не первый год. — Камиль говорит размеренно. — Мои земли не просто так зовут Островом Кузнецов. Вам знакомы мечи из драконьей стали? Наши ремесленники передают традиции только внутри острова. Снаружи каждый меч твердый, острый, как и полагается толковому мечу. А внутри, — Камиль заговорил чуть тише, — мягкое ковкое железо. Вязкое, пластичное. Клинок не сломать, даже когда придется рубить кости. И это я еще не говорю о самих воинах, ваше Величество. Они с пяти лет навсегда уходят из семей. Они с малых ногтей знают, что такое лук в человечий рост. К двенадцати бьют из арбалета. К восемнадцати — убьют по приказу, не вздрогнув.

— Я, честно сказать, давно слышу про ваши казармы. — Король откладывает перо, смотрит на герцога в упор. — Народ говорит, вы там не солдат растите. А нечто гораздо страшнее...

— Не солдат. — Камиль кивает. — Солдат можно нанять. Я ращу тех, кто никогда не узнает другой жизни. У них нет семей. Ни жен, ни детей. И никогда не будет. Есть только отряд, я и приказ. Вы не найдете таких воинов нигде в мире. Даже продажные наемники уступят моим людям в рвении к победе. Готов поставить на кон свой титул, что так оно и есть.

Лефу, ну ты и дурак... Я же слышал легенды. Про големов с островов, про железных людей в драконьей кольчуге, про непобедимых воинов, которые не спят, не едят, только рубятся с утра до вечера. Все думал — сказки для детей, чтобы те послушно ложились спать поскорей. А вот они. Псы Камиля.

И герцог продолжает:

— Мои люди идут в бой плечом к плечу со мной, ваше Величество. Я не прячусь за спины. Они знают: если я попрошу их умереть — значит, так надо. Если я велю побеждать — они победят. За десять лет я не проиграл ни одной кампании.

И раз уж король слушает так внимательно, раз уж попросил бумагу и перо для своих заметок — цена названа. И она высока. Предельно высока.

— Сколько их? — спрашивает Филипп.

— Тысяча мечей. Вернее, тысяча сто тридцать семь, если считать тех, кто восстанавливается после лихорадки. — Камиль называет цифру так же ровно, как назвал бы количество овец в отаре. — Две роты арбалетчиков. Конный отряд — двести копий. Половину направлю к горам, половину на побережье. Этого хватит, чтобы удерживать границы года три точно. Потом пересмотрим и дополним пробелы.

— Что взамен? — Король щурится. Он уже знает ответ. И я знаю.

Замираю, почти перестаю перебирать струны. Дыхание растворяется вместе с мелодией... Лютня выдает фальшивую ноту — я вовремя поправляю палец.

— Вы слышали моё предложение, ваше Величество. Оно неизменно,. — Герцог садится ровнее. Свет падает на его лицо, шрам на скуле белеет, как зарубка на дереве. — Союз, скреплённый кровью.

Цена войску – она. Элоиза.

Струна под средним пальцем издаёт внезапный громкий звук — кто-то из придворных оборачивается, но тут же теряет интерес. Шут и есть шут, кому какое дело.

Король снова склоняется над пергаментом. Начинается торг: не тысяча, а полторы; не три года, а пять; свадьба раньше, чтобы не тянуть Дальше они переходят на шепот. Впрочем, довольно. Суть уловил, нужные ниточки смотаны в клубок.

Я отхожу, делая вид, что увлекся песней. Никто не провожает меня взглядом. Даже король. У холодного камня колонны мысли начинают бойко звенеть под колпаком. Чем замок не базар? Там торгуются за быка, за мешок пшеницы. Здесь за кровь, за жизнь человека. Знает ли она свою скромную названную цену?..

Вопрос впился под ребра, как гадкая заноза. В голове шумит, хоть я не пью. Подхожу к высокому стрельчатому окну. Луна висит над замком как обезумевший глаз небосвода. Внизу, у стен, буйно шумит река. Несется вдаль, переплетаясь с горными ручьями в тугие косы, пока не впадет в море. Ее громкий шепот за последние годы стал мне так мил, так ценен, так необходим.

Пусть лютня полежит здесь, у окна, ничего с ней не случится. А я пройдусь. Ноги несут сами, голова, наконец, молчит. Вот там, у реки, всегда хранятся секреты. И эти, на мой личный вкус, куда ценнее тех, что можно услышать на королевском пиру.

***

Говорят, есть звери, что не могут жить под луной. Их кровь бурлит, дурные мысли заполняют голову, тело рвется совершать ошибки, оставляя привычный ночной покой. Для меня же ночное светило стало хорошим другом. Под холодным сиянием неба я прохожу внутренние дворы замка, где ночная стража уже сменилась, а новый караул не привык к темноте. Дохожу до лаза в стене, этой широкой расщелины, давно заросшей диким плющом, которую никто так и не собирется чинить. Чему я несказанно рад. Влажная трава под сапогами немного скрипит, пока я направляюсь ближе к реке.

Нашу ольху у берега я узнаю даже в полном мраке — старую, скрученную, с низко нависшими ветвями. Опускаюсь на колени, раздвигаю липкую от росы листву, лезу в самую гущу. Пальцы нащупывают знакомый угол: шкатулка лежит в своём гнёздышке из листьев, приваленная прошлогодней травой, будто сама земля бережёт её. Вытаскиваю ящик и сажусь с ним на прибрежный валун. Руки предательски дрожат. Да и пусть. Лишь бы они ничего не уронили.

Не могу перестать любоваться крышкой этой шкатулки. За все эти годы, мне кажется, я выучил каждую деталь наизусть. Темная старая древесина, но резьба четкая и ясная, словно ее выстругали только вчера. Краска аккуратно подчеркивает белоснежное деревце в центре композиции. Справа от него лето: ветви гнутся под тяжестью листвы, птица замерла в полете, солнце в углу вырезано полукруглой насечкой. Слева – зима: голые сучья, снежные-хлопья точки и холодная луна стоит зеркально солнцу. Белый ствол разделен пополам. Оно вечно проживает свою зиму и лето.

Откидываю медную застежку. Внутри — такой привычный беспорядок. Сверху лежит сложенный вчетверо лист, а под ним лежат листы расправленные, перевернутые исписанной стороной вниз. Видимо, чтобы никто сторонний не прочитал слова. Могу лишь догадываться об этом, правила придумал не я. Рядом с письмами лежит кожаный мешочек с прочей мелочевкой. Достаю оттуда огниво, кресало, свечку. Даже сквозь шепот реки слышно, как искра рождает пламя на кончике фитиля. Пламя разгорается, заглатывая прибрежный воздух, начинает подпрыгивать, а после успокаивается, и теперь я вижу всё.

Стопка писем, дневники. Свинцовый стилус в деревянной резной оболочке – едва ли не чудо, что он еще пишет? Мои пальцы отчетливо помнят его вес, фактуру резьбы, когда я вывожу серые буквы по шершавому пергаменту. Скольких слов он стал свидетелем? Кажется, было бы время, посчитал бы каждую букву и каждый знак, что он оставил.

В душе тянет горько, словно сердце схватила безжалостная судорога, отдаваясь тяжелыми спазмами по телу. Сколько лет я сую свой нос в ее письма. И столько же – отвечаю украдкой. Если в замке забрали мое имя другие, то здесь я лишил себя Лефу сам. Остался лишь «мой милый друг». Откуда ей знать правду? Я никогда не подписывался. Оставлял лишь серые буквы, которые могли принадлежать кому угодно – старому лекарю, юному оруженосцу, местному пажу. Кому угодно! И шут в этом списке, я уверен, стоит ближе к концу.