Дария Каравацкая – Песня простака (страница 2)
Кидаю второй вверх, теперь перебирая оба поочередно одной рукой.
– А вот это барон де Монфор. Такой же любитель оранжевых камзолов. И, готов поспорить, внутри такая же кислятина.
Третий апельсин перехватываю ребром ладони.
– Герцог Ах, герцог де ла Рош. Наш гость – скорее уж каштан: снаружи зеленая шипастая кожура, а внутри – загадка. Может, сладко, а может, нет. Кто же его раскусит?
Жонглирую тремя фруктами медленно, словно впервые, а затем быстрее, добавляя процессу их любимый скучающе-печальный вид. Какой-то щедрый господин подкинул мне яблоко, подбрасываю его пяткой – сам удивлён, что получилось.
– О, а это кто у нас?.. Кто же тебя сюда против воли бросил? Кинули какому-то пареньку и не спросили, да? – половина королевского стола покосилась на Элоизу, но я промолчу. Оставьте свои домыслы при себе.
Яблоко замедляется в полёте, я смотрю на него, и зал затихает. А потом – хлоп! – ловко ловлю за спиной. Мгновение тишины. И взрыв хохота.
Тордю, бедняга Тордю. Зависть сжирает его живьем. Не в силах выдержать бремя тени, он вырывается к народу. Присаживается неподалеку от герцогини, складывает руки под мышками, подражая курице. Скручивает свои изуродованные губы в гримасу и говорит тонким, противным голоском:
– Ай-яй, какой кошмар! Этот шут подкрался ко мне и глядит в оба глаза! Ах, он, наверное, сейчас стащит мой титул и – кудах! – сережки!
Играй, мой друг, играй. Я слышу его клекот за моей спиной. Он выбегает, надев на голову салфетку, точно корону, и подражает королю – потирает невидимую бороду, выпячивает живот. Но никто на него даже не взглянул. Все глаза – на меня, а ведь я даже ничего не делаю. Стою, сложив руки на груди, и чуть улыбаюсь. И этого достаточно. Тордю понимает раньше меня, что соревноваться бессмысленно и уходит кривляться, глумиться куда-то к королевской свите у стены.
Легким плавным сальто – уверен, со стороны это выглядит именно так – я оказываюсь у родного колпака и поправляю свою шутовскую корону. Слышу звон бокалов, заливистый смех, чей-то кашель. А потом, когда я поворачиваюсь лицом к королевскому столу, встречаюсь с ней взглядом.
Элоиза Она не смеется. Губы плотно сжаты, руки устало сложены, подпирая подбородок. Но я вижу. Вижу, как ее глаза чуть-чуть прищурились, как дрожат уголки губ. Неужели принцесса прячет улыбку? От меня?.. Раз уж так, мне пора идти.
Кланяюсь, широко разведя руки. Колпак с бубенцами почти касается пола. Поднявшись, бросаю последний взор в банкетный зал. Король склонился к Герцогу и что-то говорит, ярко жестикулируя. Камиль медленно кивает, его лицо непроницаемо, только шрам на скуле белеет при каждом жесте. Так и не услышал что они обсуждали. Боюсь, что как всегда: земли, войны, деньги. Принцессу. А та не смотрит ни на отца, ни на очередного женишка. Только задумчиво перекатывать по тарелке из стороны в сторону что-то маленькое.
Больше нет сил. Я отворачиваюсь и выхожу.
***
На кухне все еще пышет жаром. Запах сушеных трав и тушеной дичи окутывает со входа. Здесь совершенно другой мир – без бархата, без лицемерия. Зато есть сажа у печи, сварливые голоса поваров, визг и ругань мальчишек, которые помогают по мелочи. Я проскальзываю к небольшому столу в углу, прислоняюсь спиной к стене и наконец позволяю себе выдохнуть. Колпак, мой извечный напарник, полежи со мной рядом.
– Боже, милый мой! На кого ты теперь похож, а? – раздается звонкий медовый голос, от которого у меня что-то теплое разливается под ребрами.
Моя Миэль выныривает из толпы поварят и дымовой завесы, вся в муке, с красными щеками. Как я ее не заметил сразу? Миэль шире любой другой кухарки, передник на ней штопан несчетное количество раз, но в этом теле собрано столько доброты и нежности Даже к таким, как я Сколько не набрать во всем королевском замке. Если и не первой, то второй матерью она стала мне по праву. И как же я за всю эту заботу ей благодарен! Может, зря не говорю ей об этом лично?.. Родной матери, кажется, так и не сказал ни разу. Во всяком случае, не помню такого. И вряд ли однажды вспомню.
— Похож? Думаю, на себя — на лучший экземпляр из возможных, — говорю изо всех сил бодро.
– Да молчи уж, – она тут же ставит передо мной полную до краев глиняную тарелку. Здесь и мясо, и подлива, и какой-то пирог с капустой, и ломоть хлеба, и даже заварное пирожное со сливочным кремом, – Ешь давай. Ты совсем осунулся, Лефу. Глаза вон как покраснели, скулы торчат. Скоро будешь как жердь для своего этого колпака. Ноги тебя не удержат!
Она ходит вокруг меня, хлопочет, причитает. Поправляет жабо, хотя оно давно уже потеряло праздничную форму безвозвратно. Как же ее руки пахнут домом! Луком, тестом и базиликом.
– Если ноги не будут держать, – улыбаюсь я, откусывая кусок хлеба, – стану ходить на руках. Не привыкать.
– Я тебе дам! – она шлепает меня полотенцем по плечу, – Никакой серьезности в человеке, сколько бы раз я ему не говорила, все бестолку
Рядом, из-за котлов, высовывается две взлохмаченные головы. Девчушки лет десяти, обе чумазые, с таким любопытством в глазах, какое не скроешь никаким кухарским чепчиком.
– Лефу, а это правда? – шепчет одна из них. – Принцесса выходит замуж? За этого герцога?
– Какой он? Симпатичный? – краснея, спрашивает вторая.
Я жую долго, напускаю особо задумчивый вид. Миэль смотрит на меня строго, но я знаю: ей тоже интересно.
– Все они на одно лицо, – говорю я после паузы. – Хотят много, а совести мало. Этот же еще и широченный, – развожу демонстративно руки. – Как тот шкаф в кладовой. И радости в нем примерно столько же.
– И что, принцесса за герцога-шкафа замуж пойдет? – не унимается маленькая кухарка.
– А разве у нее будут спрашивать?.. – Ответив, понимаю, что теперь аппетит пропал.
Миэль отгоняет девчонок одним лишь взглядом и садиться рядом со мной на скамью.
– Смотри не взболтни здесь лишнего, – тихо говорит она.
– Я шут, Миэль. Мой удел – говорить лишнее.
В этот момент скрипит дверь кухни. Входит сенешаль Декле. Я узнаю его по походке раньше, чем вижу лицо. Он идет так медленно, осторожно, с ровной осанкой – вот именно так и ходят те, кто привык носить на плечах не только пурпуэны и камзолы, но и чужие тайны. Декле стар, но статен. Тонкие седые усы складываются ниточкой над сморщенным ртом. Он ищет сощуренным взглядом что-то по кухне, пока не встречает меня.
– О, вот ты где, Лефу, – говорит он чуть хрипло, но при этом его четко слышно даже сквозь грохот кастрюль. – Давай, дружок, не расслабляйся. Банкет затягивается, другие шуты тоже устали. Крапу охрип, Тордю сбежал куда-то, двое других всем уже надоели. Готовься, ты нужен.
– Услышал, иду, – говорю я, погружая колпак на законное место. – Ни минуты покоя, всё королевство держится только на мне
– Давай-давай, герой, – с серьезным видом отвечает Декле, – если и ты свалишься там, обещаю, со всеми почестями вернем тебя Миэль на кухню.
Моя дорогая Миэль качает головой и крестит меня перед выходом. Выхожу в коридор, здесь сильно тише после кухни, но приглушенный гул, звон бокалов и звонкий смех уже доносится до меня из зала.
– Ну что, Лефу, – говорю себе по-привычке, – Сыграем. Еще разок.
Проигрыш
Сложно понять сколько времени прошло с начала пира, да и кому теперь есть до этого дело – свечи в зале догорели наполовину, оплывший воск каплями застыл на подсвечниках, словно слезы утекающего времени прилипли к витиеватой бронзе. Воздух стал тяжелым, маслянистым: смесь нескончаемой череды блюд, дамского парфюма и кисловатого амбре от тех, кто перестал следить за мерой.
Я сидел на полу посреди зала. Ноги скрещены, колпак съехал набекрень, даже бубенцы, утомившись, молчат. Лениво перебираю аккорды лютни, не столько играя, сколько проверяя, а издают ли они какой-нибудь звук сейчас. Пальцы поочередно находят струну за струной в попытках собрать в этой какофонии что-то приличное. Да вот только кто будет это слушать? Часть гостей разошлась, сославшись на неотложные дела, а часть Где-то в углу маркиз, изрядно оценив работу виночерпия, попытался изобразить танец с собственной вилкой, но быстро остыл и рухнул обратно на скамью. Барон де Монфор спит, положив голову рядом с тарелкой рагу. А его супруга, та самая, что еще недавно краснела от моих колкостей, теперь сидит бледная, бедняжка, теребит кружева на рукавах и старается игнорировать мужа. За дальним столом втихаря обменивалась поцелуями парочка слуг, предполагая, что их никто не видит. Видно всех. Даже в темноте ночи.
Элоиза покинула зал еще до полуночи. Тихонько встала, поклонилась герцогу, что-то сказала отцу и вышла через потайную дверь за гардинами. Ее небесно-голубое платье мелькнуло у окна — и всё. Исчезла пташка. А герцог все-таки долго провожал ее взглядом, пока его не оторвал от грез король.
Их беседа с течением времени становилась всё серьёзнее.
Король Филипп подзывает сенешаля, шепчет ему на ухо, а после Декле исчезает на миг и возвращается с листом пергамента, чернильницей и гусиным пером. Филипп придвигает канделябр ближе, обмакивает перо, проводит по краю чернильницы и начинает строчить пометки, продолжая бурную беседу с герцогом Камилем де ла Рош.