Дария Эдви – Запретная вишня (страница 5)

Первый миг удушья стал резкий, обжигающий. Горло сжалось, будто в раскаленных тисках. Я пытался вдохнуть, но ничего не выходило. Вместо воздуха только пустота, холодная и беспощадная.

Перед глазами заплясали черные точки. Они множились, сливались, затягивая мир темной пеленой. В ушах звенело, будто кто-то‑ бил в колокол. Медленно, размеренно, но с каждым ударом все громче.

Я дергался, извивался, пытался ударить его ногами, но он сидел крепко, как чертова неподвижная скала. Мои пальцы скользили по его запястьям, ногти царапали кожу, оставляя белые и красные полосы, но хватка не ослабевала.

Легкие горели, будто их наполнили раскаленным углем. Каждое движение давалось с нечеловеческим усилием. Мышцы будто окаменели.

Он давил на меня своим весом, сильнее вжимая в осколки на полу. Острые края врезались в кожу, разрывая ее, и я чувствовал, как кровь стекала по спине и рукам.

Вторая волна темноты накрыла сильнее. Мир сузился до узкой щели перед глазами. Я чувствовал, как силы уходили, а тело становилось ватным, непослушным, будто уже почти мне не принадлежало.

В сознании же вспыхнули обрывки воспоминаний: смех Инес, улыбка Витале, Риккардо и Энрике, которые всегда говорили: «Ты сильнее, чем думаешь».

И тогда внутри что-то‑ взорвалось. Не ярость, а чистый, необузданный инстинкт выживания.

Я резко согнул колени, вложив в движение последние остатки сил, и ударил его кулаком в живот, попав куда-то рядом с солнечным сплетением. Он охнул, и хватка дрогнула. Этого мгновения хватило: я рванулся вбок, вывернулся и сбросил его с себя.

Перекатился, жадно хватая ртом воздух. А тот был холодным, колючим. Каждый вдох обжигал горло, но я глотал его, как драгоценность, как спасение, и закашливался, словно задыхался.

В глазах все еще плыло, но я видел его силуэт: тот мужик поднялся на ноги, начав подходить ко мне, но вдруг остановился.

Мой взгляд сам нашел Риккардо, которого все еще удерживал один из уебков Нейро. Брат был без сознания.

Чужие берцы с военной шнуровкой оказались слишком близко ко мне, и мои глаза бросились наверх, к обладателю. Капо Нейро же присел передо мной на корточки, довольно хмыкнув:

— А ты резвый, — языком по верхним зубам провел. — И живучий.

Его выражение было безразличным, а глаза, холодные и пустые, впивались в мое лицо.

— Ответь на один вопрос, он решит кое-какой диссонанс в моей голове.

Поджимая губы, я продолжал молчать, а Капо наклонился ближе, прошипев:

— Кто из вас следующим займет место главаря этого района? — его взгляд скользнул к Рику и обратно ко мне.

Без каких-либо колебаний, с моего языка сорвалась ложь:

— Я.

Ухмылка растянулась на жестоком лице.

— Как же… ─ и словно на выдохе облегчения: — Идеально сошлись карты.

Он поднялся на ноги и, не отрывая от меня взгляда, негромко, но жестко бросил:

— Держите его.

Я не успел даже дернуться, словно те, кому отдали приказ, до этого дышали мне в затылок, и резко вдавили в пол с такой силой, что у меня хрустнули лопатки. А когда они начали заламывать руки, я попытался вырваться, но безуспешно: хватка была мертвой, будто в тисках. Одним рывком они поставили меня на колени рядом с братом — лицом перед их Капо.

Паника начала подступать, ползя по стенкам горла и отбивая пульсом в крови, когда тот оказался слишком близко передо мной. Настолько, что я чувствовал его запах. Это была смесь табака, алкоголя и чего-то гнилостного.

Попытки вырваться из хватки не прекращались, а в теле хлестала боль: в мышцах, будто их рвали на волокна; в суставах, словно их выкрутили до предела; и во всех местах, израненных глубокими порезами, чьи края уже набухли и горели.

— Тише, малыш, не бушуй, — ухмылялся Капо, протягивая руки к моему лицу. Его пальцы, холодные и сухие, коснулись моей щеки. — Мы всего лишь оставим сообщение твоему отцу, который... — и поморщился немного, — совсем не проявил уважения ко мне и моим людям.

Он зафиксировал пальцами мою голову и сжал челюсть так, что у меня скрипнули зубы.

— А ты же знаешь, что бывает в нашем мире за неуважение, верно?

Он подобрался еще ближе, расставив ноги по бокам от моих колен, и чуть склонился, потянувшись к левому глазу. Тот, кто стоял позади слева и удерживал меня, отчаянно пытающегося вырваться, начал оттягивать вверх веко.

В следующую секунду из меня рывком вырвался нечеловеческий вопль. Непередаваемая, адская боль в глазу накрыла все тело за доли секунды, будто раскаленный штырь вонзился в мозг, раздробив кость и разорвав нервы.

Капо проник указательным пальцем мне в глазницу. Сначала лишь кончик, но затем он начал медленно и мучительно вдавливать палец глубже. Четкое ощущение, как ноготь царапал внутреннюю поверхность, как рвались ткани, и как что-то влажное и горячее начинало заливать глазницу. Он надавливал сбоку, и чем глубже проникал, тем все невыносимее становилась боль. Она была не просто острой, а всепоглощающей. Растекалась по черепу, как плавленное железо, которое обжигало до мяса и крови, и заставляла молить о гребаном Аде. Крик и рычание разносились по особняку, пока я чувствовал, что задыхался.

Ублюдок продолжал давить, вращая пальцем, будто пытался нащупать что-то внутри. Я чувствовал, как мое глазное яблоко деформировалось, как оно сдавливалось, как нервы натягивались до предела, готовые лопнуть. Невозможная боль била так, что сознание начало расплываться, погружая меня в вязкий, кровавый туман.

Но Капо Нейро не останавливался. Он медленно, с почти ритуальной тщательностью, начал вытягивать глаз наружу. Каждая клетка моего тела чувствовала, как оно покидало свое место. И каждое его движение сопровождалось новой волной боли. Она являлась не просто физической, а метафизической, будто уже сама душа кричала от этой пытки.

Она была везде:

В голове — череп раскалывался на части, а внутри бушевали языки пламени, пожирающие мозг;

В глазу — жгучая и раскаленная, будто кто-то вкручивал винт в мозг, а затем начал поливать рану расплавленным металлом;

В шее — мышцы напрягались до предела, вены вздулись, пульсируя так сильно, что казалось, они вот-вот лопнут; кровь стучала в ушах, заглушая все остальное;

В спине и руках — осколки стекла, впившиеся в плоть, будто оживали и начинали двигаться внутри, разрывая мышцы и сухожилия; каждый порез горел, как от раскаленного железа, а кровь стекала по коже, образуя липкие дорожки.

Капо медленно и мучительно вытягивал глазное яблоко, а я чувствовал, как нервы натягивались, будто их вырывали из мозга.

Адская боль парализовала тело — подавлять ее больше никак не получалось. Это было хуже, чем огонь, хуже, чем удар ножом. Это была боль, которая стирала границы с реальностью.

Такого я еще никогда не испытывал.

Она стала настолько острой, что я на мгновение потерял сознание. Но Капо Нейро не дал мне уйти до конца… Резкая боль от удара по лицу вернула в реальность:

— Не смей отключаться, щенок, — прошипел он, а его голос прозвучал где-то на грани слуха, будто сквозь толщу воды. — Ты должен видеть. Иначе, как ты передашь сообщение своему папаше?

И я видел.

Сквозь кровавую пелену, сквозь слезы и боль, видел его спокойное, почти равнодушное лицо, покрытое шрамами. Видел, как мой собственный глаз висел на нервах еще короткое мгновение, ведь в следующую секунду, он осторожно острием ножа порвал нервы, как нитки.

Ослепляющая вспышка очередной боли разорвала каждый уголок тела на части. А крик в этот раз оказался самым громким из всех, что звучал в стенах особняка сегодня вечером, превратившись в бесконечный вопль.

ВИШНЯ ПЕРВАЯ

УГО

КАРБОНЕ

Январь 2020 года

Рывок, и я уже сидел на смятой постели. Легкие сжались легким спазмом от привычного испуга, в груди расползался жар, а холодный пот покрывал лоб и виски, делая мои короткие волосы чуть влажными.

В спальне стоял полумрак от плотных черных штор на окнах и прохлада от всегда включенного кондиционера. Взгляд метнулся к прикроватным часам: 4:02.

Ничего нового.

Кошмары будили меня, как по будильнику, не давая возможности на сон до рассвета или, хотя бы, до настоящего будильника, который я уже не имел никакого смысла заводить.

Сдернув с себя темное одеяло, ноги увели меня в душ. Шум воды, как и почти мгновенный горячий пар окутали небольшую комнату, и я, скинув спальные штаны и боксеры в корзину для грязного белья, встал под струи, что слегка опаляли кожу. Контрасты температур были одним из моих личных пунктов, которые приводили разум в трезвое состояние после того, что приходилось переживать ментально снова и снова каждую ночь.

Собственный крик стоял в ушах вот уже столько лет, и я благодарен тому, что никто из членов моей семьи его не слышал в тот вечер.

Вода уносила в слив по трубам весь страх и ужас, проникшие во сне под кожу семнадцатилетнего парня, давая возможность вдохнуть полной грудью двадцатишестилетнему мужчине.

Напоминание о том, что случилось приходило не только во снах, но и отражалось в зеркале напротив, когда смотрел в него, пока чистил зубы мятной пастой. Повязка на глазу появлялась каждый раз, когда стоило только проснуться, — руки к ней тянулись уже автоматически и мгновенно, раньше, чем просыпался разум. Я уже и не помнил, как выглядел без нее, но и мазохистом не был, отчего желания напомнить совсем не возникало.