Дария Беляева – Терра (страница 81)
Ну и я нюхнул. И сразу – счастье, процветание, я царь и бог всего на свете. Вдарило в меня, выстрелило, а я и рад. Мысли скачут, одна быстрее другой, одна другой гениальнее. Тогда я еще раз, и еще нюхнул.
Не советую эту хуйню.
Глава 17. Удовольствие неземное
Еще у папки была сестра, ну или даже не совсем. Падчерица двоюродного дяди его. Она, значит, училась-училась в универе, а как Союз распался, у нее мамка тоже, того, проиграла битву с энтропией. Осталась девчонка одна с отчимом, а тот ее и не любил никогда. Из дома сбегала, чем только не зарабатывала, может и хуи сосала, этого не говорила, но об этом как-то думается.
В общем, села она на героин в девяносто шестом, может, году, да в городе Екатеринбурге – это запомнилось.
Про героин она, у нее было прекрасное имя, Светлана, говорила следующее:
– Самое паскудство, оно не в ломках, не в том, что ты себя уже не помнишь, это-то может и хорошо как раз. Самое паскудство в том, что, попробовав героин, ты уже знаешь, что большего удовольствия в твоей жизни не будет. Удовольствие неземное. После него жить нельзя.
У нее были пустые, тусклые глаза, безо всякого значения и смысла в них, и взгляд такой холодный-холодный, как у трупа, без блеска совсем.
– Вот о чем я жалею, – говорила она. – После этого вся жизнь закрыта. Тебя уже ничего не порадует так, ты со всем будешь сравнивать героин, и не в пользу всего. Счастливой я уже никогда не буду.
Она к нам и приехала, чтобы переломаться. Я маленький еще был, она со мной сидела, пока отец был в Норильске и дальше. А в Снежногорске-то что? Какой там героин, там и клей-то не всегда купишь. И пути назад нет, по воздуху и только так (единственное сообщение), ногами никуда не дойдешь.
Вот, и мне помнится, как она смотрела телик, будто мертвецки пьяная, явно ничего на экране не видя, из носа у нее текли сопли. Она была тощая как щепка и много плакала. Мне ее было до ужаса жалко.
А папка, что папка? Трахал ее, наверное. Ну, это я так думаю. Не своя же кровь все-таки.
Светочка грызла ногти до мяса, надолго запиралась в ванной, не могла есть и спать, ее все время блевало. Такая была у меня нянька. В конце концов она сбежала. Как-то утром я нашел на кухонном столе записку.
«Прости, Боря, у меня срочные дела».
Она была не злая девочка и вовсе не хотела меня ранить.
Все, пропала насовсем, я так думал, сторчалась. Наверное, она и долбала героин еще пару годков. А потом папка от каких-то родственников узнал про нашу Светочку.
Что Светочка-то, оказывается, в каком-то сибирском медвежьем углу на монашеском попечении. Ничего не говорит, никого не слушает – о душе своей думает.
Монашки-то ее и спасли, наверное, может, и сейчас жива. Ну так чего там? Могла бы, например, полюбить меня или природу сибирскую, ан нет.
От неземного удовольствия земные не помогают.
А я-то что? Я – жалею. Ой, в жизни о чем не пожалеешь, того и не было с тобой. Но тут все по-настоящему. Сколько я сам у себя радости забрал, чего себя лишил – это уже не подсчитать.
Есть такой стереотип, прикольный, веселенький, что наркотики подразумевают яркую, насыщенную жизнь. На самом-то деле глядишь, как лошадь с шорами, вперед-вперед-вперед, к одной единственной цели.
Мне исполнилось двадцать лет. Я уже полгода батрачил на Бадди, и мне нравилось. Втянул в это дело Мэрвина, попросил Бадди ему, как зверик зверику, подсобить с работкой, и Бадди все понял.
Мэрвин-то ничего полезного для Бадди не умел, так что носился у него на побегушках.
Тут я выступил вот с чем. Сидим мы один раз с Бадди, угасились кокосом по самое не могу, и я ему говорю:
– Научи меня всему. Я тебе помогаю.
– Помогаешь мне кокос нюхать. – Бадди расслабленно улыбнулся.
Он умудрялся сохранять свою вальяжность даже под коксом.
– И следить!
И то и другое было весело. Я с видом эксперта сидел, когда Бадди договаривался о товаре, смотрел в серьезные бандитские рожи, а потом незаметно чиркал указательным пальцем о большой. Нервное движение, соринку, может, скинул, но в зависимости от этого сделка срывалась или совершалась.
А вот что меня больше всего поразило, так это какие они все деловые люди. Вроде пушка у каждого, а сидят что твои топ-менеджеры. И все мягко стелют, предупредительные такие.
Вот все-таки воспитывает пушка в человеке какую-то вежливость, обходительность, внутреннюю интеллигентность. А как знают, что у тебя пистолета нет, вдруг становятся таким быдлом, что глаза слепнут.
Еще я следил, что даже веселее. Я договаривался с братиками и сестричками, объяснял им (и это, да, было сложно), куда пробраться и кого послушать. А они передавали мне, что услышали. Дальше начинался испорченный телефон. Они запоминали поток сигналов, для них-то совершенно не имеющий смысла, воспроизводили его мне, как умели, в совсем другой звуковой системе, и чего-то там (чаще все-таки имена) различить я мог.
На расшифровку послания у меня могло уйти полдня, но Бадди говорил, что это надежнее жучков, хотя бы потому, что их ищут и находят, а крыс – нет.
Вот, и все это было весело, но как-то пресно, для настоящей-то бандитской жизни. Мои нелегальные делишки? Смотреть на постные рожи, слушать писклявые голоса десятков братьев и сестер (каждый запоминает свой кусок, так удобнее).
– Я хочу, – сказал я тогда, – стать как ты. Всему научиться. Я тут, значит, тебе помогаю. Вот я себя в этом хочу найти. Научи меня быть бандитом. Прям настоящим.
Тут-то я уже стал задумываться о будущем. Если уж я во все это вляпался, то не мелкой сошкой же быть. Хотелось пойти дальше, набраться опыта. Освоить, так сказать, профессию. Все-таки была во мне тяга к учебе.
– Ты же понимаешь, что начать придется не с руководящей должности.
– Понимаю.
С людьми Бадди я практически не пересекался, разве что с телохранителями, надежными, неразговорчивыми пареньками, вернувшимися из Ирака и не знающими, куда себя деть. Один был Филл, а другой вроде как Джексон, как Поллок. Так он и сказал.
– Ты не думай, – добавил я. – Бадди, я хочу понимать, кто я, и где, и что я. Я тебе не приложение к носу. Я могу быть полезным.
– Можешь, – сказал Бадди, задумчиво постучав пальцами по столу, это была узнаваемая, кокаиновая дробь. Бля, этот-то звук я везде узнаю, он мне иногда даже снится. – Я смотрел один стендап, и угадай, что я оттуда вынес?
– Жить тяжело и больно, а в конце еще и умираешь.
Бадди засмеялся.
– Это не моя шутка. Это моей подруги. Вот еще я чужие заслуги буду себе приписывать.
– Ну да ладно, – сказал он. – Что я узнал-то? Русские – самые жуткие из белых.
Когда он мне объяснил, чего хочет, я сразу и спросил:
– А поляки? Поляки – жуткие?
– Не очень. Но друга своего можешь взять.
Так мы с Мэрвином стали шестерами навроде коллекторов. Припугивали должников. Бадди и игорным бизнесом чуточку занимался, а людей, которые не считали проигрыш чем-то серьезным, всегда было в достатке.
В основном-то мы с Мэрвином следили за ними, проводя полдня в жаркой машине и долбая кокаин. Самой работы-то там минут на пятнадцать.
Должничков было то густо, то пусто, мы месяцами могли сидеть без работы, а потом не вылезать из тачки, дурея от калифорнийского солнца, готового протушить нас, как брокколи.
Ничего не хочу скрывать, мне их всегда жаль было, всех до единого. Я себе представлял должников так: накокаиненные чуви в старых костюмах от Армани, спустившие папкины миллионы на автоматы. А оказывалось, раз за разом и неизменно, что это серенькие, частенько лысеющие (уж какая тут корреляция, хуй поймешь) мужички с печатью глубокой печали на обычных, совершенно ординарных лицах.
Ой, никаких приключений, сплошной бизнес. Ото всех сердце разрывалось, честное слово.
В общем, в тот-то раз мы тоже сидели в безнадежно перегретом за день «додже», в два часа ночи, и нюхали кокс с приборной панели, от этого замкнутое пространство становилось совершенно невыносимым.
Лично мне хотелось выйти из машины и орать. Очень сильно. Мэрвин говорил:
– Ты не представляешь, они все делают так неправильно. Надо со всем свериться, все понять, все увидеть. Что там сегодня по звездам, пустят тебя денюжку заработать или тебя будет от нее отталкивать.
– Пошел ты в жопу, Мэрвин! Не могу больше это слушать! Хоть бы раз, не знаю, про Гегеля поговорил, хоть бы слово умное от тебя услышать.
– И, поверь мне, я выведу формулу. Что-нибудь особенное. Чтобы выигрывать. Я буду знать день, когда сорву куш.
– Ты, сука, меня так заебал, не представляешь себе даже!
Мы друг друга перебивали, но казалось, что наши слова льются параллельно, не смыкаясь, две отдельные мелодии на одном нотном стане.
За мистером Коулом Полсоном мы следили уже неделю. Кое-чего про него понять успели. В целом все как всегда – выпивает, по пьяни вдруг возомнил себя мистером Удачей и проиграл деньжищ таких, что надо закладывать квартиру. Жил он в Даунтауне, не так далеко от меня, частенько засиживался в баре и, конечно, возвращался далеко за полночь, глядя на темный мир несчастными глазами навыкате. Такой это был смешной человечек.
Смотрим – там бомж толкает коляску, спизженную из супермаркета, тут кот нырнул в мусорный бак. Тишина, спокойствие, а нам весело, мы аж дрожим.
И вот он появился, а сегодня был день икс, собственно, сама работа. Короткий разговор, он их всех впечатлял. Особенно если они и раньше замечали нашу тачку.