Дария Беляева – Терра (страница 83)

После этого короткого приступа ярости вновь захорошело, и я уже смеялся, шел да хохотал до самого дома. Поднимался по лестнице почти бегом.

Отец сидел на кухне, бухал водяру.

– Эй! Привет! Чего, как ты тут? С ума не сошел еще? Как погружение, алконавт?

– Борь, – сказал отец голосом, не предвещающим ничего хорошего. – Иди-ка сюда.

А чего я ему, маленький, что ли?

Прихожу на кухню, а там шторы раздернуты, и неожиданно – звездное небо, чуть ли не как у Ван Гога, у меня от кокаина свет в глазах так расплывался. Вот что меня всегда поражало: драма нашей жизни происходит на фоне таких потрясающих декораций. Пьеска-то дешевая, но обставили что твои Дягилевские сезоны.

Отец сидел неподвижно. Одна бутылка была пуста, вторая почата. Взгляд у него сверкал знакомый, немигающий.

– Это я у тебя хотел спросить, – сказал отец. – Как твои дела? Хорошо идут?

Голос его не выражал ничего. Он вообще-то даже не производил впечатления живого человека – в последнее время стал бледнее прежнего и все-все-все время кашлял. Но в этот момент отец был жутким. Тень себя самого, а так меня испугал.

Тень, блядь, отца Гамлета.

Работал телик, но я ничего не слышал. Его отсвет падал на отца, высвечивал правую сторону лица, делал один его глаз светлее другого.

– Хорошо идут, – сказал я. – Славно.

– И костюмчик себе купил.

На тачку, на квартиру бабла пока не хватало, но вот хорошей одеждой я уже разжился. Бадди мне объяснил, как важно выглядеть отлично.

– С этого, – сказал он, – все начинается.

Вот чему Бадди меня научил: выглядеть надо дорого, жить-то можно в комнатушке с одной кроватью, питаться лапшой быстрого приготовления, но от одежды зависит успех. Годный шмот – инвестиция в будущее, во как.

– «Армани» типа?

– Это «Бриони».

– Ну да. Понятно. Хорошо стал жить. И у меня денег не просишь.

– Не прошу.

– Бабла еще оставил.

– Оставил. Вдруг тебе надо.

– Хороший сын.

Шизогенный у нас выходил диалог. Я вообще не понимал, что папашке надо, а в лице у него ни кровинки, ни искорки – тоже не додумаешься.

– Ну что такое? Что?

– А у тебя нет идей?

– Ты можешь со мной нормально говорить или нет? Чего ты привязался? Чего тебе надо?

Я нервничал, и он это видел. Отец склонил голову набок, рассматривая меня с пристальным, странным, предъяростным любопытством. Потом он запустил руку в карман и вытащил пакетик (в такие, знаете, бисер насыпают) с кокаином. Мой неприкосновенный запас.

Папашка выложил его, как Флеш рояль за покерным столом, как доказательство своей правоты в споре, который я даже не начинал.

– Это, сука, что такое?

– Ну, попробовал бы, узнал.

И тогда он мгновенно, с невероятной для его состояния (вечно пьяный, вечно больной) ловкостью, поднялся и двинул мне. Хорошо так. Зуб пришлось делать новый, лучше прежнего.

Давно он меня не бил, чем взрослее я становился, тем все реже это со мной происходило. Но в этот раз мне не было больно, кокс – здоровский анальгетик, хотя его эффект уже начинал рассеиваться. И в этот раз мне не было страшно, вот когда он меня все-таки ударил, страх как рукой сняло. И я ебнул ему в ответ. Тоже по-настоящему. Тогда все было по-настоящему, удовлетворилась моя, как сказала бы Эдит, страсть к реальности, завершилась погоня за ней.

Я ощущал все с небывалой четкостью, и звучит очень-очень странно, но это был один из самых счастливых моментов моей жизни. Я не ненавидел отца, не полностью во всяком случае, но как же я рад был ударить его снова и на этот раз не убежать.

Кровь на его губах, которую я видел, кровь на моих губах, которую я чувствовал, – мы были так похожи, так нерушимо связаны, и в этот момент я подумал, что никогда его не потеряю.

То есть ощущение такое, какое испытывают, наверное, телочки, бьющие парную татулю с подружками, или мужики, которые братаются в армии, или те, которые узнают о беременности своих девчонок. Люди очень разнообразно строят отношения, но все они стремятся к вечности. Вот тогда я к этой вечности прикоснулся. Я оскалился, готовый ударить отца снова, а он сплюнул кровь в стопку из-под водки, поглядел на меня.

– Ладно, – сказал он безо всякой униженности, наоборот как бы и с гордостью за меня. – Тогда давай поговорим.

Сел я, так сказать, за стол переговоров и уставился на него.

– Чего ты хочешь от меня? Чего тебе надо?

Мне показалось, что он, как в старые времена, ухватит меня за подбородок, будет давить, пока десны не станут горячими от боли. Но отец сидел неподвижно. Пакетик с кокаином лежал между нами.

– И чего? Хорошо оно?

– Славно.

– Я-то думал, ты свою жизнь захочешь с пользой потратить. Думал, раз тебе не надо великих целей, может, приличным человеком станешь. А ты урод уродом. Наркоша вроде тебя того не стоит. Знал бы, кем станешь, я бы тебя заставил.

– А теперь не можешь заставить, а? Потому и злишься?

– Блядь, Борька, ты ебнутый? Я тебе шанс хотел дать, на нормальную жизнь. А ты ничего не умеешь. Ничему не хочешь учиться.

Ой, да я учился, только как же ему это объяснить было.

Отец к таким речам был не приучен. Это вроде как он мне мораль читал, да не про землицу, не про тьму тьмущую, а про всякие там «скажи наркотикам „нет“» или «выбери чистое будущее». Не привык он к этому и слова с трудом подбирал.

Не было в его голове словаря по такой теме. Сам не умел себя беречь.

– Все равно ты себя убиваешь, – выдавил из себя отец. – Что толку, что ты небо коптишь, работу свою не выполняешь, свой долг, если ты все равно себя убиваешь?

Он не у меня спрашивал, у кого-то выше, лучше и мудрее меня. У Бога, может. А смотрел на меня, пристально так и жутковато. Я подумал, что сил меня убить у него все-таки достанет, примерился, что ебну его бутылкой, если чего.

Повторил он задумчиво:

– Ты себя убиваешь.

И я в этот момент ясно понял, как в зеркало поглядел, что именно у него болит. Я мог сделать ему еще хуже. Глядим друг на друга, и я ему:

– А может, я ничего другого больше и не умею.

Все. Взгляд у него стал мутнее, холоднее, ой, в такой морозной воде мамка моя тонула. И я понимал, в этот момент он решает, броситься на меня или нет.

Не бросился, потух.

– Я умираю, – сказал.

Смотрел я на него и думал: господи, да как же ты можешь умирать, ты ж не жил никогда, ты всю жизнь только одно и делал, что дох, как собака.

– Чего?

– Чего слышал. Пасть захлопни. Я знаю, что скоро умру. Пиздец мне. Так тебе доступнее?

Это была странная минута, невероятная – я не верил ему, и я знал, что он абсолютно прав. Я видел это где-то, в лице его, во взгляде. Пока все это было смутно, никакая не печать смерти, ничего такого, легчайшая тень из мест таких далеких, что лучше о них и не думать.

Смерть, так я тогда все ощутил, это пространство. Бессолнечное, безвоздушное место, какая-то сплошная пустыня, в которой одна только ночь, беззвездная, бесшумная, сплошные отсутствия.

И вот это пространство, казалось, дохнуло на мой привычный мир, дверь в него приоткрылась.

Я себя не обманывал, старался не делать этого.

Меня продирала дрожь, я глядел на отца почти с ненавистью.