Дария Беляева – Терра (страница 85)
– Спасибо за интересную информацию.
Вела она себя и холоднее, и приветливее обычного. Не то жалость ее вправду взяла, себя вспомнила, когда у нее отец умер, не то любопытно стало.
Дома никого не было. Мать Одетт, Мария, и отец Эдит, Морис, вечно были в разъездах. Дочки сорнячками росли.
– А ты что не в универе своем?
– На выходные приехала. У нас сессия с Колином по «Миру Тьмы».
Ее птичий, задротский язык я уже понимал. Она мне, если уж мы сталкивались, обычно присаживалась на уши по поводу своего «Мира Тьмы».
– Помнишь я тебе рассказывала? «Мир Тьмы» как наш, только мрачнее. Я в той истории играю за Малкавианку. Малкавианы – это такой клан сумасшедших вампиров. У моего персонажа эпилепсия, и вот я думаю, это все же скорее неврология или психиатрия? Можно ли взять Малкавиану неврологическое заболевание? Вот за Тореадора было легче, играла я одного паренька…
– А чего тебе в «Мир Тьмы»-то играть, ты в нем живешь. Вот тебе мир, вот тебе тьма.
Она засмеялась.
– Чтобы отвлечься.
Раньше-то она в DnD гоняла, вот уж легче было понять. Сказала, что все русские хаотики – нейтралы. Даже обосновала как-то.
– А как учеба идет у тебя?
– Сказочно! – сказала Одетт. – Только много лишних предметов. Упоролись бы мы уже в конструктивное программирование. Пока просто программить учат. Я уже много умею. Самое интересное сейчас – обзор современных робототехнических устройств. Но еще есть химия, к примеру, химия бесит. Но у гуманитариев все еще хуже. Колин вот по приколу выбрал себе предметы: основы христианского богословия и эволюционную теорию. Он теперь биолог-теолог.
Она звонко засмеялась, уверенная в том, что я знаю, кто такой Колин.
В ней было, знаете, очарование болтливой малышки, в этих ее длинных монологах всегда оставалась какая-то подкупающая, бесполая нагловатость.
Как мы в дом зашли, сразу я напрягся. Слушал ее, правда, внимательно, но что-то было не так.
– Колин Бейтс, ну, помнишь его?
– Да наверняка, – я зубасто ей улыбнулся, а сам пытался понять, что ж такое-то.
– А что там с отцом-то твоим?
– Болеет.
– О. – И тут она сказала самую отмороженную фразу, которую в этой ситуации можно было представить: – Ну ничего, вот он умрет, и тебе станет легче.
– Чего?
Одетт обернулась ко мне, и по глазам ее я увидел, что она меня жалеет. Что ей правда за меня грустно, просто она по-другому помочь не может, других слов не знает.
– Тебе кофе с сахаром?
– Да. Две ложки.
– А, точно! У тебя так будет диабет. Это чудовищно вредно.
Тут я понял, в чем дело, меня мгновенно этим знанием проняло. Она хорошо отмылась, уже несколько раз после того, как все случилось, но от нее все равно пахло чужим мужчиной.
– А мальчик у тебя есть? – спросил я.
Не мальчик, но муж, блядь.
Одетт почесала нос, потом отвела взгляд.
– А тебе какое дело, Борис?
Она приподнялась на цыпочках, чтобы достать блестящую банку с молотым кофе. А я так и стоял, обалдевший от этой новости. Кто-то ее трахал, мою Одетт. Пока я тут преданно ждал, когда у нее начнется охота до мужика, кто-то ее, значит, оприходовал.
– Нет, ну скажи.
Я заискивал, нежничал, а внутри у меня все сжимало, кололо, резало. Да я с ума сходил.
– Борис, отстань. Я не собираюсь перед тобой отчитываться. А что, если и есть? Кстати, классный костюмчик. Эдит бы оценила.
Одетт хотела сказать что-то еще, но не успела. Потянулась за чашкой, но я в эту секунду подался к ней, сгреб ее, такую маленькую и в тот момент невероятно испуганную, и впервые в жизни поцеловал. Чашка грохнула о столешницу, разлетелась, и я вспомнил тот старый стакан со щеглом и его осколки в крови.
А потом уже ничего не помнил, так мне было сладко и правильно.
Нет, с девчатами у меня проблем не было. Я все время с кем-то встречался, только что не очень долго, все время влюблялся, страстно и как будто раз и навсегда, а потом быстренько остывал. Константой в моей жизни была Одетт, такой яркий огонь она во мне пробудила, что он никак не затухал.
И вот я ее целовал, мою, долгожданную, любимую, прекрасную-распрекрасную, невероятную, пахнущую так остро, горько и сладко, тысячу раз сладко. Она сначала замерла, испуганная, маленькая мышка, свела плечи, пискнула как-то затравленно, а потом вдруг стала отвечать, сама подалась вперед, ко мне подалась, и обняла так крепко, прижалась всем телом.
Под шортами она уже была влажная. От одного-единственного поцелуя. Нет, серьезно, у меня были девчонки, которые любили ебаться. Вот, ну, к примеру, Нэнси. Нэнси вообще-то зависала в Голливуде, пытаясь найти работу. Она даже снялась в массовке в какой-то серии «Во все тяжкие», чем безусловно очень гордилась. Пела – атас просто, очень хорошо. И любила сосать хуй, говорила, сперма полезна для связок. Вот это, думал я, девчонка любит секс и умеет им заниматься.
Одетт была другой, такой, какой я уж точно не ожидал ее увидеть. Мне казалось, что она вся такая холодная, капризная принцесска, казалось, что и в постели будет думать о Германии или типа того. А в ней нашлось что-то первобытное, страстное, и господи боже, я себя не хвалю, но стонать она начала, как только я коснулся губами ее шеи.
Целовались, ласкались мы не так чтобы долго, но жадно, с голодом, с какой-то даже тоской о том, что это только началось, а уже заканчивается. Я завалил ее прямо на пол, оставил ей укус на загривке, пока стягивал с нее шорты. Она была влажная вся, это было круче, чем признание в любви. Я сам себе не верил, что со мной это происходит. Не должно было, я этого не заслужил, особенно сегодня.
Вот ты мечтаешь о ней, об одном поцелуе прекрасной дамы, а тут она лежит под тобой и гортанно вскрикивает, пока ты трахаешь, трахаешь, трахаешь ее, прямо на грязном полу.
Я ей что-то шептал, не «я тебя люблю», конечно, нет, это в сердце у меня хранилось, в самой глубине, за семью замками. По-моему, я шептал:
– Тихо, тихо, т-ш-ш.
И шептал я не на английском, но она как-то, по интонации, что ли, все понимала, зажимала сама себе рот с детской, какой-то вдвойне заводящей непосредственностью.
А я думал, был у Одетт еще кто, кроме того, из-за которого я тут ее, прямо на полу? А если и был кто, то со всеми она, какая сейчас была? А как ты себе эти вопросы не задашь?
Подумал еще, в коитальном, так сказать, угаре: назовет меня чужим именем – убью. Но она меня никак не звала, только стонала так протяжно.
Это я потом узнал, что у нее всегда так, что она и заплакать может, когда ее трахают, а тогда все боялся, что больно ей делаю, по голове гладил, целовал ей скулу, висок, но не замедлялся, нет.
Очень мне ее хотелось, так что невозможно было.
Такое у меня настало счастье, я ее любил, и вот она у меня, подо мной, даже лучше, чем я думал, такая податливая, теплая, звериная. А говорят еще, что немочки отмороженные.
Мы с ней вообще ничем не озаботились, я понятия не имел, пьет ли она какие-нибудь там таблетки. Но, а я это чувствовал, сегодня ничего и не могло получиться, плохой день для этого самого. Может, Одетт это тоже знала, а может, ей мозги отшибло.
В отличие от других страстных девчонок она была ласковой, не было в ней иступленной злости, с которой они царапались и кусались, с которой кричали. Она была податливой, нежной, чудной-чудной, просто замечательной.
В первый раз все у нас быстро закончилось, я так ее хотел, и вот уже лежал на ней, вылизывал ей загривок. Я хотел вылизать ее всю, чтобы она мной пахла.
– Борис, дай мне перевернуться.
– Подожди.
Я чувствовал, как у нее сердце билось, самое страшное таинство слышал, как у нее легкие раскрываются. Я любил ее, господи, в тот момент еще сильнее, потому что она стала моей, потому что, когда перевернулась, такие у нее были раскрасневшиеся щеки, потому что говорила она хриплым, будто после сна, голосом.
Она смотрела на меня безо всякого стыда, без вины за случайный секс, глаза у нее были мутные, туманные, теперь совсем как с фаюмских портретов, как у тамошних мертвецов, смотрящих на туман небытия, обволакивающий их.
Я каждую веснушку ей целовал, я ее раздел, рассматривал ее тело, я б ее по суставчикам разъял, чтобы ничего не пропустить.
Второй раз мы снова все сделали на полу, только я ее перевернул, смотрел ей в глаза, в ее прекрасные, невероятные, энкаустические глаза.
И она целовала меня сама, с каким-то искренним, ласковым, живым драйвом. Она впервые не была холодна, вот чего.
Потом мы делали это в комнате, в ее кровати, и я вжимал ее в подушку со значками даров смерти из «Гарри Поттера». Когда я проходился языком по ее телу, вылизывал ей плечи, ребра, бедра, коленки, щиколотки, она так дрожала.
Короче, мы всю ночь занимались этим. Я ее так хотел, как подросток, даже когда мы устали. Тогда пошел в ванную, как бы помыться, и еще понюшку загасил, чтобы дольше, слаще ее трахнуть.
Угомонились мы, когда в окно уже бил солнечный свет. Господи боже, то было самое яркое солнце в моей жизни, лучи его были золотыми, она вся была в свете и в синяках и засосах, которые я ей оставил.
Я задернул темные шторы (необходимы любой девчонке, привыкшей по ночам играть в компьютерные игры), и мы оказались в полутьме. Одетт так пахла мной, моим телом, и еще одурительнее – самой собой, обнаженной, взмокшей от пота. К тому моменту, как я вернулся в постель, она уже засыпала, а мне сон не шел. Я целовал ее волосы, обнимал ее и ни о чем не думал, но и не спал. Шатал языком зуб, который так ослабел от удара отца, от того, как Одетт орудовала языком у меня во рту.