Дария Беляева – Терра (страница 80)

У него была тачка с водителем, прям натуральным суровым мужичком: морда кирпичом, выправка, бритый затылок и наверняка пистолет в кармане. С ним Бадди тоже общался по-свойски.

Если только он называл себя не прозвищем, то мать Бадди обладала просто феноменальной интуицией. Он и вправду был всеобщий дружок.

Я написал смс-ку Марине, получил краткий, но емкий ответ, вернее даже вопрос: ты что, с ума сошел? Ты больной?

Мы ехали по ночному Лос-Анджелесу, который был весь в огнях, и я впервые, может, за всю свою жизнь думал о том, как сложится все в самом конце.

Хотел ли я связываться с криминалом? Ой, сейчас навру, что не хотел, что был не виноват, что Бадди на меня воздействовал, да и вообще дело молодое было.

Только вот я хотел. Все это казалось мне веселой игрой. Мальчишки вообще-то любят пистолеты.

Бадди весело болтал о чем-то с водителем, меня отпустило, я чувствовал себя, как после таблетки «Тайленола», когда спадает температура. Я приник к окну да все любовался городом, он казался мне незнакомым и совершенно чужим.

Ай, даже и не скажешь сейчас, печальный это был день или счастливый. Я одно только знаю точно, что за солнцем всегда следует дождь и наоборот, и все в мире неоднозначно и переменчиво. Анитья. Запомнил.

Чему-то важному меня Бадди научил, не только бандитской премудрости.

От его водителя пасло человеком, и почти всю дорогу я молчал, мне вдруг стало ужас как неловко.

А дома у Бадди пасло благовониями, и в холодильнике стояли почти одни только бутылки с дорогим винишком. И все стены – в лотосах, а дверь на кухню – вовсе не дверь, а нити бусинок, как в фильмах про Индию.

Был бы он побогаче, завел бы себе бенгальского тигра, сто пудов.

Всю ночь мы с ним пили масалу и винище, о чем-то болтали, я ему, для себя, между прочим, незаметно, всю свою жизнь рассказал, в самых сочных подробностях. Это дело я люблю, а?

Вот, и Бадди вел себя так славно, все вопросы задавал да кивал, сочувственно так, будто психотерапевт или священник. Я то смеялся, то чуть слезы не лил, а он все с этой не подверженной изменениям полуулыбкой на меня глядит.

А к утру я понял, что ничего о нем не знаю. Что он мне ничего не рассказал, хотя, клянусь, я спрашивал. Задашь ему вопрос, он от него уклонится, ловко, как от фехтовального выпада, и что-то свое, нейтральное скажет, спокойно-философское.

И, кстати, надо сказать, при всем его увлечении буддизмом, общей вежливости и какой-то внутренней интеллигентности – у него была совершенно бандитская рожа. Узкое, породистое лицо жулика.

– Вот, – сказал я ему, когда небо за окном уже просветлело, – мы с тобой всю ночь проговорили, а я не знаю, кто ты и откуда. Я же тебя спрашивал. Из какого ты штата?

– Спрашивал, – ответил Бадди. – Мне приятно, что ты заинтересовался. Хочешь гулаб джамун? Это такие штучки из сухого молока, обжаренные в масле и вымоченные в сиропе с розовой водой.

– Ты хоть в Индии-то был?

– Я купил их в индийском магазинчике. Целую банку. А ты, значит, во всех штатах уже побывал?

– Кроме Айовы.

– И правильно. Нечего там делать.

– То есть, ты из Айовы?

– Господи, слава богу нет! Слушай, Борис, а каково это быть русским в Техасе?

– Довольно сложно. Там мы с Мэрвином обычно говорили, будто мы из Чехии. Никто не знает, что такое Чехия. Один мужик думал, будто это город в Польше.

– Прикольно.

– А мой отец до сих пор называет Чехию Чехословакией, приколись?

Бадди засмеялся, хотя мне думалось, что основная ирония ситуации от него ускользала.

– Нет, знаешь, ты должен попробовать эту индийскую сливочную помадку. Она называется «бурфи».

– Вкуснотища, конечно. А может, ты индус?

– А я похож на индуса?

– Вообще-то нет, но мало ли.

Конечно, похож он был скорее на американца, который алчет мудрости Востока, перечитав Керуака. Но точно я ничегошеньки о нем не знал.

С точки зрения того же самого буддизма он был, можно сказать, идеалом, в нем была какая-то странная постоянность наряду с бескачественностью. Он был, ну вот как у Музиля, «человек без свойств».

Ему везло далеко не всегда, но какую хорошую мину он умел состроить.

Рассвет лег на белые лотосы дорогих обоев неописуемой красотой, они порозовели, налились жизнью. Мы с Бадди пили молоко со специями, потому что чай к утру закончился. На столе стояли пустые бутылки из-под винища, в которые мы напихали сигаретных бычков.

– Слушай, а как ты вообще решил ничего такого не делать? Ну, не заниматься работой.

Он поглядел на меня так, будто сам вопрос казался ему странным.

– Просто решил, и все. Разве для этого нужен какой-то особый повод? Какая-то психотравма? Я просто не хотел этим заниматься. Душа не лежала, так у вас, русских, говорят?

И это было максимально честно. Ему и за шкуру-то за свою трястись нечего было. Не хотел, да и все на этом.

Бадди покатал ногой еще одну бутылку на полу, старательно, как больной на физиотерапии.

– Откровенно говоря, я не думаю, что в нашем поколении больше тех, кто отказывается работать. Просто это всегда считалось подлостью, поэтому об этом обычно молчат.

– А теперь говорят: хочется жить, и жить хорошо.

– Разве это плохо?

Я пожал плечами. Меня так воспитывали, что это плохо. Да я и согласен был быть плохим. А тут появился Бадди и говорит мне, что нормально хотеть себе всего хорошего. Как Одетт говорила: «Живи долго и процветай», смешно расставив пальцы.

– Так что? – спросил Бадди. – Согласен ты поработать на меня?

– Уже и согласен. Мне интересно это все. А пушка будет?

– Ну что ты сразу за пушку-то хватаешься? Решать дела надо, по возможности, мирно. Это важно. Нечего приумножать насилие и боль.

Три чемодана самозабвенного самопожертвования.

Бадди легонько пнул бутылку и повернулся ко мне.

– Так вот, про кокаин. Сложность вот в чем: человеческий нос, как, впрочем, и лисий нос (от братьев и сестер нам обоняния не досталось), и носы большинства детей духа, этот запах различить не могут. Но ты – другое дело. В основном кокс мешают с анальгетиками. Иногда это можно почуять, иногда нет, в зависимости от пропорций. Но я хочу, чтобы ты натренировался так, чтобы вычислять мне, насколько перед нами качественный продукт. Там каждый грамм – золото.

– К чему стремится капитализм? Снизить расходы и повысить прибыль.

– Правильно. Видишь, вот главный урок Америки. Нам требуется снизить расходы и повысить прибыль. Очень точная формулировка. У меня есть контакты в Колумбии, Перу, Боливии, Эквадоре. Понимаешь?

– Крутой, что ли?

Бадди расслабленно, едва заметно пожал плечами.

– Немного. Подожди-ка здесь, Борис. Сейчас начнем твою тренировку. Ты, кстати, ощутил запах от кокса, когда пробовал?

– Ага. Сильный. Я еще удивлялся, что другу не пахло.

– А эффект тебе как?

– Хорошо запомнился.

Бадди засмеялся, и я махнул на него рукой.

– Прости, Борис. Просто если бы тебе продали настоящий кокс, было бы как минимум «потрясающе», а так с тем же успехом ты мог и «Тайд» нюхать.

Бадди пружинисто, не для рассветных, пьяных часов ловко встал, исчез за дверью, и я еще долго слушал, как он напевал «ом мани падме хум». На русском это звучит очень красиво, кстати, но уже не вспомню точный перевод. Что-то там про то, что все сокровища получает тот, чье сердце открыто.

Вернулся Бадди с пакетиком белого порошка. Аккуратно выстелил мне дорожку, и такой:

– Вперед.

Запах ударил мне в нос сразу же, очень яркий и очень своеобразный, не описать и не объяснить, ни на что это не было похоже, горькое, сильное, как бы травяное и химическое одновременно.