Дария Беляева – Терра (страница 53)
– Нет, ну а ты не согласен?
Отец взял пульт, хотел было включить следующую серию. Мирно гудел в плеере диск, а в голове моей шумело, звенело, как в аэропорту. Я закрыл глаза, и веки показались мне очень горячими. Когда открыл, отец так и сидел с пультом в руках, смотрел на меня.
– Не очень согласен, – сказал я, наконец, потирая лоб. До ужаса я был горячий, казалось, на мне яичницу можно жарить, как на трубе теплотрассы. Воздух входил в легкие с присвистом, тяжело прорывался.
– Думаю, – сказал я наконец, послушав, как сам дышу, – что плохих людей не бывает. И хороших не бывает – для справедливости.
– Четвертый, я напомню, убивает детей.
– Ну я чего, оправдываю его, что ли? Я просто к тому, что нельзя прям однозначно сказать, почему человек то или это делает, что его сюда привело.
– Ох, ну ты теперь, Боря, будешь оправдывать свое мудачество тем, что у тебя в детстве велосипеда не было?
– Бля, какой велосипед, ты меня бьешь смертным боем!
– Не матерись.
– Ладно, ты послушай. Дело не в том, что можно людям херню всякую спускать. Этого нельзя – они от этого распоясываются. Надо наказывать, если украл, убил. Но не делать вид, что это люди какой-то другой породы. Что они другие, чем ты. Что ты их лучше. Потому что на самом-то деле есть концепции жизни, при которых ты таким долбаебом станешь, что Гитлер с Чикатило будут слезами умываться. И наоборот. Ты вот что, по-честному, знаешь про людей, про себя там, про других? Одна загадка, черная, тайная. Человек – вода. Ты его в сосуд налей в один, во второй, и увидишь, какой он разный с другими, какой с другими одинаковый.
Смотрел отец на меня, смотрел, а потом присвистнул, тут же себя оборвав (денег не будет!).
– Тебя этому в школе учат?
– Не-а, но если книжек много читать, начинаешь думать. Когда я скучаю, я думаю о таких вещах.
– С возрастом пройдет. Я стараюсь уже ни о чем не думать.
– А чего ж ты делаешь, когда один остаешься?
– Водку пью, чтобы себя забыть.
Ответил он легко. Без какой-нибудь там драмы. Не было здесь высокой трагедии, так, мелкая печаль, о том, что ушло, не сбылось, не возвратится, о всяком таком.
Ты человека узнай, почитай его как книгу, да поймешь. И страшного человека поймешь, и святого. Мальчика поймешь, девочку, русского, индийца, шамана и физика. Кого надо, того и поймешь. Тут главное не бояться смотреть и видеть.
Ой, как боимся на себя в других посмотреть, в луже отразиться или в прекрасном озере – неважно. Боимся позавидовать, боимся испытать отвращение. Поменьше б гонору, так люди всей Земли уже за руки бы взялись. Я верил в это, как старички в идею мировой революции.
– И что – теперь врагов щадить? – спросил отец.
– Ой, ну ты чего, не в идеальном же мире я живу тоже. Кого надо щадить, а кого нет, но все следует делать без гордости, с юродством каким-то, понимаешь?
– Что-то понимаю, что-то нет.
– Все как в жизни. Как у людей с людьми.
Он закашлялся, потом ушел на кухню делать мне крепкий, сладкий чай. В плафоне люстры бился мотылек, тень его была огроменной, жуткой. Мне стало страшно, я захотел, чтобы отец вернулся, но с тех пор, как ты перестал ссаться в постель, звать взрослых уже стыдно. Лежал себе и лежал. Подошли братики с сестричками, залезли на кровать, сочувственно по мне походили, потыкались мне в лицо носами.
– Хочу уже выздороветь, ребята.
Ответом мне было многоголосое пожелание самого лучшего. Какой-то брат с покромсанными ушами даже принес мне кусочек гнилого яблока.
– Спасибо, конечно, но, может, и не стоило.
Запищал об обиде, о личном оскорблении. Ой, странно это, они в чем-то словно люди, в том смысле, что у всех живых общего есть, а иногда – совсем иные.
Я, конечно, подумал о своих друзьях, о том, что они меня уже обыскались. Умудрился, значит, выползти да найти телефон. От Мэрвина пришло множество эсэмэсок.
«Эй!»
«Где ты?»
«Боря! Ты меня игнорируешь?»
«Я так обдолбался, нам нужно встретиться!»
«Все, я сам к тебе иду!»
«О господи, Скорпион сегодня должен приложить усилия, чтобы сохранить важные социальные контакты!»
«Твой ебаный папаша спустил меня с лестницы».
Ну и прочее, всего уже и не упомнить. Только вот он мне каждый день писал, писал, что происходит, как Маринка с Андрейкой, как Алесь, что они вместе делали. Уверял, что я должен скоро поправиться, потому что Луна вошла в правильную фазу. Присылал несмешные компанейские шутки, понятные только тому, кто при них присутствовал. Знаете, вот этот вид идиотских шутеек, от которых тебя всего зависть берет?
Что касается Эдит, она написала один раз.
«Надеюсь, ты не погиб».
И в какой-то степени этого было достаточно.
Короче, я не стал им сразу писать, потому что чувствовал – надо быть в тишине, в покое. Я был хрустальный, от любого движения лишнего уже изнемогал.
Отец принес горячий, сладкий, черный чай, я хлебал его ложкой, как суп. Суп из чашки, чай с ложки – все перевернулось.
– Слушай, а друзья про меня спрашивали?
Очень уж мне хотелось поймать его с поличным. Отец сказал:
– А, да. Этот твой польский вампир заходил.
– Да, ты его с лестницы столкнул.
– Ну, точно. Еще та немецкая девчонка звонила. Очень вежливая.
– Она австриячка на самом деле.
– Да один хуй. Поляки, австрияки. Я не ебу.
Он вдруг замолчал, поставил свою чашку на пол.
– Но у тебя хорошие друзья, Борь. Волновались за тебя.
– Слушай, па, а у тебя лучший друг был?
Мне вдруг захотелось его узнать, по-настоящему. Он мотнул головой, неохотно ответил:
– Наверное, это Колька. И то потому, что рожа, судьбой в родные назначенная, никуда не денется. А просто друзья, они могут и кинуть, если им чего не понравится.
– Сразу видно основу крепкой дружбы.
Хотел, значит, его еще о чем-то спросить, но папашка махнул рукой.
– Пойду на работу позвоню.
А чего будет-то, если я пойму, что ты такой же человек, как все земные люди?
Ой, опять выпил синего сиропу и опять спал. Не то в нем чего-то этакое было, не то меня тащило от температуры, но после сна я долго качался на волнах, и комната кружилась-кружилась, я открывал глаза, и потолок вертелся надо мной, будто меня несла какая-нибудь карусель.
Ну почему я?
А почему не ты-то?
Все было случайно и бессмысленно, это меня убивало, но не только. Странный покой имелся в хаосе.
Ну вот ты, ну вот сейчас, но случиться-то может все что угодно. Какая тогда разница, что за карты тебе вслепую выдала судьба (далеко не та капризная телка, которую так стремился ублажить Мэрвин, скорее уж безумная старуха)? Все может измениться в любой момент, и нет ничего стабильного.
Ой, освобождающая вещь – этот ваш хаос, этот хтонический ужас миллиарда ответов на один вопрос. Потому что, послушайте, если план существует, великий план всех наших судеб, то я не хочу быть его частью.
Если есть ответ на вопрос «почему я», то сам вопрос этот – бессмысленная штука.