Дария Беляева – Терра (страница 55)

Она засмеялась и сказала:

– Ничего ты не понял, но ты поймешь. Ты самый умный мальчик на земле.

А потом вода зажурчала и унесла мою мамку с собой. Я проснулся взрослым, среди ночи и судорожно стал искать ее.

Не было, не пришла. Но что-то она такое со мной сделала этим сном-воспоминанием, сном-и-воспоминанием. Больше мне пользы от нее было, чем от «Тайленола», и ото всех на свете таблеток, и ото всех сиропов в мире.

Глава 12. Неволя

Папкин троюродный брат, Васька, сел в тюрячку за разбой, еще ментов каких-то пострелял. Так он об этом досадливо говорил, словно комара случайно убил, а это же живые люди. Кому как, а мне ментов было жалко, каждый человек в смерти открывается беззащитно, печально, а кого не жалко-то?

Ой, наполнись-ка сочувствием ко всем земным людям, ну хоть слегка, и сразу увидишь, как оно все плохо на самом деле обстоит. Наберись жалости на каждую песчиночку на пляже, и станешь мудрым, как Будда.

Мне и Ваську было жалко, хотя он беспримерный мудак. В тюрячке вдруг изменился, стал отцу написывать, как оно, как живется, о чем поется. Говорил, тетенька у него есть, пишет ему длинные письма и присылает сласти. Ездила в Турцию, значит, одежду покупать (она на рынке работала), и про него не забыла, привезла рахат-лукум.

А буквы-то, писал Васька, не наши, турецкие, не врет, значит, что импортный.

Тетенька была примечательная: немного говорила по-турецки, немного по-польски, умела ко всем подход найти, к кому лаской, к кому разумом. И жила-то она в Москве, работала в Лужниках, с семи утра стояла, куртками торговала. Работящая была, всем тетькам тетька. Короче, он писал отцу, как ее любит, что жизнь свою переоценил, что болеет здесь от тоски, цитировал Пушкина, вскормлённый в неволе орел молодой, значит.

В общем, совсем другой человек. Отцу все это не особенно интересно было, а вот мы с мамкой следили за Васькой и его тетькой (которой имени даже не знали), как за героями мексиканского сериала.

Не скажу, что я в него-таки верил. Жалостливый-то я жалостливый, сентиментальный я человек, а Ваську знал немножко, он и приезжал один раз, правда, уже после отсидки. У мужика три зуба золотых, весь в синих партаках, курит «Приму» и всех на хуй посылает, прям через слово.

Даже мамка краснела, хотя, может, и от водки.

Значит, хлопотала его тетенька за него, всех оббегала, кого могла, заявы там писала, ну и все, освободили его досрочно, за год, что ли, или даже за полтора. А поведение у него, надо сказать, было хорошее – за все, говорил, каюсь, про все душа болит.

И болела, когда один-то в камере сидишь, ясен хуй, что все болит, и душа, и сердце, и мозг.

Ну вот, значит, приехал он к ней, трахнул ее хорошенько, щей похлебал, поспал на югославском диванчике, «Нескафе» попил. Затемно тетька его на работу ушла, возвращается домой счастливая, при мужике, а мужика и запах исчез. Ни мужиком не пахло, ни ложками серебряными, ни двумя тысячами долларов, которые она в наволочку вшила. Ой.

Я и не думаю, что Васька в самом деле ей врал все время. Любил ее – правда, каялся – правда, просто на воле это совсем другой человек.

Тюрьма – особое место. Вид принудительной аскезы. Знай себе думай, как ты жизнь жил. Кто-то тебя взял да и вытащил из течения дней, рука Бога к тебе протянулась, за шкирку тебя и в отдельную клеточку. А ты думай – зачем. Может, неправильно ты живешь?

И люди, они так в тюрьме и думают: неправильно я живу. А потом вернулся, вдохнул свежий воздух, которого и запах забыл, да давай за старое. Это от того, что в жизни думать некогда. Вернее, думать-то думаешь, но каким-то иным способом, без созерцания, без от-себя-отчуждения.

Ну и ладно, у тюрьмы, у сумы, у всего своя философия.

Ой, а почему у нас вообще есть такая пословица? Про суму-то понятно, нищенство, святая бедность, она с каждым случиться может. А почему в тюрьму-то может тоже каждый? Включает ли эта пословица наших беременных женщин и маленьких детей?

Вот думают небось люди, что живем по преступным законам, зэковскими методами. А в этом глубокая философия – надежда на переосмысление текущего.

Ну вот, значит, и со мной случилось. Проболел я до самого своего дня рожденья, а он у меня девятнадцатого апреля. Сначала думал, что болезнь – это временно, целыми днями смотрел «Клиент всегда мертв» и читал замусоленную папашкой книжку, тоненькую, расслаивающуюся. «Москва – Петушки», значит, его любимая книга. Азбука жизни, он говорил.

Читал эту книжицу целыми днями, а это была поэзия, и я ее сердцем понимал.

Потом осознал, что в заточении мне сидеть долго, поэзией сыт не буду, и стал читать другие книжки, много-много, фильмы смотреть, друзей приглашать. Но все равно – неволя. Я, может, и гулять несильно люблю, но если чего-то делать не можешь, то оно немедленно становится самым важным.

Вот к семнадцатому моему дню рожденья удивился, что у меня снова здоровое тело. Кашлял, конечно, не без этого, но оправился. Накануне впервые не поднялась вечером температура, а потом отец пообещал свалить, чтобы я мог собрать себе праздник.

Подготовить я совсем ничего не успевал, но Мэрвин сказал, что сам все организует и проблем не будет, еще и встретит у метро Эдит.

Я ждал и даже заждался, было мне так одиноко, бессуетно и спокойно, что совсем надоело. Глядеть в книгу, глядеть в экран, слушать «Гражданскую оборону» и «Ляписа Трубецкого», слушать пьяные отцовские разговоры под песни «Наутилуса» и чувствовать, как легкие наливаются воздухом и опорожняются с неимоверным трудом.

Надоело расти в неволе, хотелось, чтобы у меня был праздник, как у всех, убедиться там, что друзья не забыли, какой я прикольный, и все такое. Мне надоело видеть мир только из окна. Ой, я так хорошо все изучил, мог определять время по движению солнца в моей комнате, это удивительно. А вечером, в минуты смертельной тоски, какую предвещает ночь, меня развлекал неон рекламы круглосуточного магазина.

Неужто, думал я, здесь проведу всю жизнь, и будет она короткой. Ну какое нужно мужество, чтобы смотреть в глаза тому, что с тобой будет.

Страшно, наверное, не было. Нет, не страх, а какая-то досада, злость – вот что меня грызло. На то что там, на улице, все жарче и жарче, а я дома, под дыханием кондиционера отдаю коньки.

Нет уж, так не будет, решил я. И потихоньку выправился. Да, все случилось ровно тогда, когда и должно было. Я мечтал о своем дне рожденья и проснулся слабым после этой долгой болезни, но в остальном чувствовал себя прекрасно, даже цвета стали другими, насыщеннее, ярче, будто в мозгу врубили, наконец, высокую контрастность. Режим энергосбережения – все, добро пожаловать в мир, на который снова приятно смотреть.

С утра я делал вид, что мне еще херовато, чтобы отец сам по себе раскидывал наш хлам, но в конце концов он все равно заставил меня убираться вместе с ним. Завязывал он мусорный пакет и вдруг сказал:

– С днем рожденья, Борь.

– А, ну да. И тебя тоже.

– Чего?

– Ну, с днем моего рожденья. Я ж твой сын.

– А. Да.

Так мы неловко поговорили, потом он вынес мусор, вернулся и сунул мне сто долларов.

– Держи.

– Это компенсация за травму на производстве?

– Еще одно слово, и она сократится в два раза.

– А еще подарки будут?

– Безусловно. Я пошел отсюда на хуй.

– Лучший подарок на земле, ты знал, о чем я на самом деле мечтаю!

Мы оба засмеялись, а потом пошли пить чай с тортом «Прага» из русского магазина, который (из-за дяди Коли, я рассказывал) пах для меня смертью, а вовсе не рождением.

Ну и свалил он, а я завалился на диван совершенно без сил и стал читать смс-ки. Поздравляли ребятки со школы, мексы с моего кружка по английскому, дядя Петя из Норильска, Юрик из Снежногорска (вернее, теперь Юрик из Питера). Короче, самые разные люди на разных языках.

Но запомнил я, конечно, поздравления своих лучших друзей. Сейчас-сейчас, как оно там было.

«Привет. С днем рожденья. Не знаю, что тебе сказать. Приведу цитату в тему. Лэнг: „С момента рождения, когда ребенок из каменного века сталкивается с матерью XX века, он попадает во власть насилия, называемого любовью, так же как когда-то его отец и мать, и их родители, и родители их родителей“. И еще – будь счастлив. Эдит (хотя ты понял)».

«Привет, чувак! Ты мой лучший друг, так что пусть все будет заебись, пусть у тебя будет УДАЧА, и все такое. Я желаю тебе Умеренности, Мира, Звезды и Колесницы. Чтобы у тебя никогда не была Луна, Повешенный и Башня! Колесо фортуны на твоей стороне!»

«Думал написать тебе поздравление на украинском, но ты ответишь на рагульском, думал принести тебе кота, но они, кажется, считают тебя едой, короче, счастья, радости, здоровья, солнца!»

«Я рада, что мы с тобой познакомились, сибирский мальчик, желаю тебе стать рашас грейтест лав машин».

«Ты хороший, поэтому я желаю тебе долголетия».

Короче, как-то так. Все прислали тонну смайлов, даже Эдит. Телефонов у меня с тех пор было до хуя и больше, но пожелания эти я хранил не в памяти маленькой машинки, а в своем сердце. На смертном одре буду лежать, может и они всплывут.

Я был счастлив, вроде как у меня так много людей, с которыми у нас взаимно все хорошо. Крысы, конечно, социальные животные. Даже моему отцу нужны были друзья, хоть он их и не имел, но был от этого несчастен.