Дария Беляева – Терра (страница 123)

– У тебя, – сказал дядя Коля, икнув, – внутренняя неудовлетворенность жизнью.

– Может, поэтому ты мне все это и говоришь. Может, я тут один сижу?

– Да, может. Но ты слушай меня, я думаю, никогда не поздно жизнь поменять. Сам я так никогда не делал, всегда довольствовался тем, что бог пошлет, всегда думал, что, в случае чего, меня Матенька пригреет, а потом в суп попал. Нечего тут думать было. Так что я тебе говорю, пока дышишь, ты не бойся, что поворачивать некуда. Перед тобой весь мир, Боря.

– Вот знаешь, что смешно: еще пара лет, и я буду такой, как ты, когда умер.

– Не смешно на самом деле.

– Ну, извини тогда.

Дядя Коля взял бутылку, налил нам обоим, взглянул на меня мертвыми глазами.

– Ты не извиняйся. Я тебя всегда буду стараться оберегать. Защищать. Ты мой любимый племянник.

– Да единственный же.

– Да, у меня альтернативы нет, это точно. Но разве я от этого меньше тебя хочу счастливым видеть? Там, за гробом, в жизни важно только счастье. А оно у каждого свое, ты попробуй угадай.

Выпили. Я сказал:

– Есть хочешь? Фрикадельки в консерве у меня тут. И хлопья.

– Давай фрикадельки. С соусом они? А макать туда нечего?

– Фрикаделькой обойдешься.

Вилка в доме оказалась только одна, и мы передавали ее друг другу. Есть и пить с мертвыми – дело особенное. Он не насыщался, ел и ел, думал, весь ящик мне смолотит.

– Мне нужен красивый жест, – сказал я. – Чтобы вырваться. Я в такой пиздец попал, мне нужно, чтобы как в кино. Искупление.

Тут отец зашел на кухню, словно всегда тут жил. Потрепал дядю Колю по волосам, перемазав руки в крови, схватил бутылку и принялся искать чашку.

– Говно у тебя, а не жизнь, я так скажу. Я-то до последнего надеялся, что кем-нибудь станешь, а ты чего? – сказал он.

– Да, бля…

– Заткнись. И не жалеешь теперь никого, а в тебе одно хорошо было, что жалостливый.

Отец вытащил чашку с ромашками, плеснул себе щедро водки и все разом выпил.

– У тебя совести ни грамма. Ты ласковый человек, но больше у тебя нет нихуя.

Он сел передо мной, я взглянул в его глаза – сосуды полопались от кашля, белков и не видно почти, все с розовиной, будто у бычка.

– Слабый ты, Борька. Ну пусть не хотел ты работать, хуй с тобой тогда, но разве это все лучше?

– Программа у нас одна, – сказал дядя Коля. – Деструктивная.

– Ой, заткнись, Коль. Ты его послушай. Газет начитался, программа деструктивная теперь у него. Коль, ты сантехник, вот и не выебывайся. Иди вон раковину почини, там кран подтекает. Я чего сказать-то думал, а? Ты ж так не хотел мною стать. Чего случилось-то теперь? Страх у тебя был, что вырастешь как я.

– А я мог вырасти не как ты?

– Ну, не вырасти, может, и не мог, хер знает, к Фрейду сходи. Но стать кем-то другим можешь еще. Эта опция только в конце – всё, а пока живи, думай. Зря тебя, что ль, не ебнули сегодня?

Отец глянул на дядю Колю, хрипло засмеялся:

– Может, и надо было ебнуть.

– Ну что ты так с ним? Твой же сын.

– А как будто твой.

– Ты откуда пришел? – спросил я. И отец опешил, от неожиданности перестал смеяться.

– Сам в свое время узнаешь, не говорят о таком, да я и не знаю теперь.

Одновременно он каким-то образом жил в гробу, где косточки лежали, жил во мне и мне являлся, а также пребывал в каком-то совсем ином, неизведанном месте, о котором и сам ничего не знал, как только тут оказывался.

– Да мы и не об этом. Откуда я пришел, ты там тоже будешь. А пока голову-то включи.

Отец постучал дядю Колю по голове.

– Больно же, Виталик, я так умер.

– Ну ты терпи, чего.

Выпили еще, отец сказал:

– Музыку бы включить. Вот я об одном жалею, что в Афган не допросился. Я хотел делать великие вещи.

– Ты и делал, – неохотно признал я. Теперь-то, когда все мертвы, кроме меня, можно было об этом вслух говорить.

– Мне за это о́рдена не дали, медали не дали. А так бы остался орден или медаль.

Отец выхватил у меня из рук вилку, насадил на нее митбол, откусил половину.

– Ты, Борька, живешь как скотина. Ты думаешь, я тебе не хочу лучшей доли?

– Да я проебал уже все.

– Ну, проебал немного. Так заповедь одна: человеком будь хорошим.

– Десять заповедей, Виталик, я так помню.

– Ты не коммунист прям, – оскалился отец, зубы у него казались длинными, жуткими оттого, что с трудом держались в воспаленных деснах.

– Я и партбилет выбросил. Но вообще по существу, Борь, я с Виталиком согласен. Ты просто с пути сбился. Это бывает. Это нормально. Все ошибаются, отчего б не ошибиться-то. Не страшно это.

– Да я человека убил.

– Вот это пиздец, – сказал отец. Я заметил у него на рубашке комки земли, он их раздраженно стряхивал. – Но что теперь делать-то? Себя, что ль, на этом тоже порешить? Не убил бы, так помер бы. Ты убил, чтобы жить? Вот и живи.

– Это враг был, – сказал я. Мысль была успокаивающая.

– Человек это был, – сказал дядя Коля. – Ты из этого исходи. Но он бы тебя первый, это правда.

Отец сказал:

– Борька, у тебя кровит.

И мы пошли в ванную перевязываться, благодаря поддержке дяди Коли все прошло более чем сносно.

Неделю я не трезвел, мы бухали как скоты, пели, говорили обо всем на свете, и я почувствовал, что не один, не сам по себе, но в то же время в жизни у меня открылась бездна, рана незаживающая.

Все время живо вспомнилось, как Модести говорила, что мы с ней страшно искалечены.

Но как мне стать целым, вот что было неясно. Куда мне было податься, чтобы меня собрали?

Понимаете, такая черная бездна передо мной разверзлась, и оказалось, что я лечу туда уже очень давно. Мне надо было к солнцу, выползать на свет, а вокруг не было ничего.

Я любил Одетт, но где там выход?

Я любил людей, но где там выход?

Мне было очень хорошо и одновременно очень плохо. В сердце моем играли две мелодии, одна накрывала другую, получалось в итоге странно. Папка и дядя Коля не спали, вставал я, а они на кухне пьют, ложился – пьют, все пьют.

Голова у меня всякий раз трещала с похмелья, и отец мне заботливо наливал.