Дария Беляева – Терра (страница 120)

– Томочка! Томочка, зачем мне памятник с серпом и молотом, Томочка, мне бы только гробик до Нижневартовска доставить. Доставь, а?

Он был человек незлобивый и после смерти таковым остался. Сядет на скамейку и сидит синий.

Томочка чуть с ума не сошла, конечно, поседела вся, ночами не спала. Охуев изрядно, решила Томочка как-нибудь мужу подсобить и, под предлогом перезахоронения на малой родине, сообразила отправить гроб по адресу.

Значит, пришла на кладбище с могильщиками, с бумагой официальной, а гроб уже лежит, дожидается.

Ну, и поехал гробик в Нижневартовск. Привезли, доставили в квартиру одного оставшегося из братьев – старшего. Звали его, ну вы догадаетесь, Шустов Иван, и у него сыновей двое – Виталик и Колечка, обоим любопытно, чего там гроб приехал.

Гроб поставили, а под столом червячки белые шуруют, по всей квартире потом их еще месяца два находили.

– Вот, – сказал дед отцу моему и дяде. – Это ваш дядя, Костик. Очень хороший человек. На тебя, Колька, похож.

И открыл гроб.

Но у истории этой счастливый конец. Съели они Костика, и душа его успокоилась, место свое нашла и там отдохнула.

А мораль какая? Мораль, она в чем? Честное слово, тут даже есть жизнеутверждающая такая идея.

Мы все, живые и мертвые, составляем единую ткань мироздания, и никто нас не разлучит, так крепко мы связаны, сама смерть не отберет у нас любимых, и она бессильна.

А вроде бы высшее проявление черноты, в пику жизни жизнь забирает.

Когда я был маленьким и слушал о том, как в мир пришла смерть, пробралась сквозь разум человеческий во все сущее и отравила его, мне почему-то представлялось, что она воровала в небытие кусочки чего-то прекрасного. Высохла капля росы – тоже смерть, пусть и маленькая, исчезло из мира что-то. Бабочка сгинула – и это смерть, а красивая ведь была. И так до самых высоких материй. То ли в «Эдде», то ли в «Калевале» было такое: умирает скот, умирает друг, умирает и сам человек.

Копаешь или нет, все одно – отравлен мир.

А все-таки, разве в каком-то смысле мы не умудрились победить? Разве память – это не огромное полотно, где мы сплетаемся душами, где никто не забыт и ничто не забыто? Пусть моя память короткая, но у души, у сердца есть другая память.

Я наверняка об этом уже говорил, но тут обязательно повторю, без этого никак. Я хочу это золотыми буквами на планете Земля выжечь.

Пусть я не знаю первое дитя Матеньки, не знаю, чего ему хотелось, каким оно выросло и кем стало, но это дитя, повзрослев, воспитало своих детей и вложило в них что-то от себя, и эта крупинка, золотая песчинка вечной жизни, путешествовала многие поколения до самого меня.

Что происходит с призраками, которых больше никто не видит?

Господи боже мой, да ничего хорошего, таков наш мир, но разве не стоит держаться за него всеми силами? Делать детей и научные открытия, картины и книги – короче, быть?

Такая штука.

А я, в общем, поехал в свое гнездышко, о котором не знала ни одна живая душа.

Это была маленькая квартирка в Комптоне, где, как это обычно говорят крутые парни, даже копы ходят парами. Отличное место, чтобы затаиться. Очень крысиное.

Крыс, кстати, было достаточно. Я купил квартирку по дешевке, вроде бы хозяина пристрелили, а дочка его хотела свалить к едрене фене из этой дыры. Ну и мы славно договорились.

Я как бы тайно от своей жизни всегда чего-то такого ожидал, пусть и не был готов по-настоящему. На этой квартире я был только один раз, привез зубную щетку, пасту, мыло, бритву, ящик водки, ящик консервированных митболов (на хуя?) и ящик хлопьев для завтрака.

Ну да ладно, мог бы привезти и ящик яблок, и ящик помидоров – мне, крысе, и гнилое не впадлу есть, я бы мог с помойки питаться, только невкусно.

Еще привез аптечку, представлял, что все будет как в кино, приеду сюда с красивой девушкой (ну, по крайней мере, с Мариной), которую спасу от некоей транснациональной ОПГ, и она меня будет лечить любовью и неприкосновенным запасом обезбола и бинтов.

А ввалился я в эту квартиру сам-один, без ансамбля всякого.

На что ставка мощная была, так это на Комптон. Тут если и увидел кто мой марш-бросок от машины до подъезда, так язык себе прикусит. Никому в Комптоне не хочется связываться с бандитами, даже с белыми. Уж очень хорошо этот городок научен криминальной статистикой.

Привалившись к двери, я вдруг осознал, какие мы были тупорылые. Во-первых, Мэрвин не додумался меня перевязать, а потом я сам не додумался себя перевязать, и я только надеялся, что хотя бы Алесь с Андрейкой спохватились.

Это в фильмах едешь в тачке и зажимаешь себе пальцами лишнюю дыру, а в жизни не зря в средней школе преподают первую помощь. Телика пересмотрят, а потом едут, значит, в красных рубашках, хлещут кровью.

Я-то выносливый, я верил, что мне ничего не будет, а вот за Андрейку волновался.

С другой стороны, этим я всегда утешался, в войну люди еще и не такие невозможные вещи совершали, перевязать-то всех раненых не успеют даже самые ловкие медсестрички.

А нам с Андрейкой вообще свезло, кровили, конечно, но не до смерти, это уж точно.

В общем, тут бы мне позвонить Алесю, сказать, где я есть, но Алесь, я знал, приедет за мной. А у меня было животное желание покоя и тишины, чтобы меня не трогали, даже (и особенно) если умирать придется.

Для начала я сполз вниз, как-то очень мягко и незаметно, пролежал на полу минут пять, и перед глазами у меня расцветали и гасли световые круги. Прекрасное зрелище, будто потолок витражный – никогда не забуду.

В квартире было пусто, пахло нежилым помещением, обеспокоенные запахом моей крови, пищали на кухне братики и сестрички.

– Тихо, – сказал я. – Все в порядке. Никому не надо волноваться. Всем опустить оружие.

Я поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Они были в крови, и я подумал о том, что оставил жуткую метку на двери.

– Так, – сказал я. – Соберись, господи боже мой. Давай, Борька, кто, если не ты?

Ой, как мне нужна была тогда мамка, как мне нужен был папка, дядя Коля даже.

Я, шатаясь, встал. Адреналиновая вспышка, на которой я ехал сюда, угасла, и я остался наедине с фактами.

Здоровущая, вкуснющая сделка – всё. Я, возможно, тоже всё, мужик, который хотел мне отомстить, уж точно всё.

Никакой больницы, думал я, чтобы люди в дурацких белых халатах, и чтобы я перед ними был таким беззащитным, чтобы меня усыпляли – нет уж.

Сильнее всего хотелось забиться куда-нибудь под кровать, в этом было мало человеческого.

– Успокойся, – сказал я. – Успеешь.

Как я мечтал хотя бы лечь на кровать, пусть она была без постельного белья, не родная мне, но я думал о ней, словно о рае земном.

– Так, сначала дела, а потом исполнятся все мечты. Я тебе обещаю.

Подумав, я добавил:

– Ну, кроме Одетт. Этого не будет, мужик, даже не думай.

Вот умру я, и она будет плакать, подумал я, распечалится за меня, разрыдается. Эта мысль придала мне немножко сил, я добрался до ванной, врубил свет. Подкапывало из крана, по батарее полз паук с лапками-ниточками. Американцы называют их «папочка – длинные ноги».

– Привет, – сказал я крыскам, заглянувшим ко мне. – У меня тут, как видите, проблемы.

Братишки с сестричками так и смотрели на меня, печально и понимающе.

Я открыл ящичек под раковиной, вытащил аптечку и грохнул ее об раковину.

– Сука!

Я не знал, с чего начать. Наверное, подумал я, надо вытащить пулю, потом обработать рану, потом перевязаться, а дальше все на мне заживет как на собаке (только не на собаке).

Я стащил рубашку, стал ощупывать рану на боку, чтобы убедиться – пули там нет, прошла навылет. А вот в руке была, я ее даже чувствовал, когда машину вел, когда дверь открывал, при движении в общем.

Раскрыв коробочку с красным крестом на спинке, я в нее бестолково поглядел.

Вот тупорылый.

Значит, взял пинцет, облил его антисептиком и в плоть свою полез, пулю доставать. Ох и разорался.

Кусочек металла, господи, а сколько боли. Пулю я спустил в унитаз, там, в канализации, ей суждено было потонуть от тяжести и никогда не быть найденной. Незавидная судьба.

Я себя сам обработал, сам перевязал, сам себе посильную помощь оказал и понял, что не знаю, а дальше-то чего?

Постельный режим, перевязочки, медсестрички дезабилье. А вот если ты один и в люди тебе совсем не хочется?

Углядел себя в зеркале – бледнее покойника. Кошмар, конечно.

В общем так, доковылять я еще смог с мокрой тряпкой до двери, почистил ее немножко, капельки крови подобрал с пола, стер с ящичка, с аптечки.

– Вот, – сказал я. – Теперь все прилично.