Дария Беляева – Терра (страница 119)

– У тебя в кармане есть нож?

Мэрвин засмеялся.

– Это вообще неважно, поверь мне. Пока я в адеквате, я могу решить, пользоваться мне ножом или как. Но если уж начнется, то я в тебя зубами вцеплюсь, как первобытный человек.

– Ой, хорошо, что мы это все проговорили вслух, даже легче стало.

Мэрвин засмеялся, но с горечью, как-то вообще невесело.

– Но я себя контролирую, – сказал он с определенным трудом. – Правда, контролирую. Не волнуйся. Ты мой лучший друг. Я себе не позволю.

– Уж я надеюсь, что не позволишь. У меня пушка. Я тебя застрелю.

– У меня тоже пушка. Будет дуэль.

И опять мы засмеялись. Я стал себя щупать, пытался найти раночку на боку, вот, нашел, даже пальцами туда залез, застонал, засмеялся (вспомнил о том, что девчатки же так развлекаются, пальцы в дырочки суют и тоже стонут, так по-детски этой мысли обрадовался).

Вот кто перед смертью младенец, а я был шестиклассник.

– Ты что делаешь, больной, не надо ее трогать, инфекцию занесешь!

– Да не страшно. Не страшно, я тебе говорю.

Не скажу, что я отчаялся от ужаса. Смерти боялся, разумеется, ясное дело, боялся и боли, но мне казалось, что дела у меня идут неплохо для моего положения. Я только в зеркале заднего вида подглядел, что мне так больно, я аж плачу.

– Блядь! – сказал вдруг Мэрвин. – Боря, мы тупые.

– Ты тупой, – ответил я, закрывая глаза. – А о мертвых либо хорошо, либо никак.

– Очень смешно. Ты чего на переднем сиденье сидишь? Чтобы всем светить кровавой рубашкой своей?

– Чтобы просто всем светить. Я – солнце!

Мэрвин съехал на обочину, остановил машину.

– Все, Боря, пора перебираться. Давай, пиздуй отсюда.

– Сам пиздуй, никуда я не пойду.

– Давай-давай. Не хватало еще, чтобы копы проехали. Быстрее.

Я попробовал выйти под палящее солнце, но получилось так себе, фактически я вывалился из машины. Ну ничего, ничего, правда. Солдаты ведь на войне справлялись и не с таким. А чего это Боречке на заднее сиденье никак не перебраться?

Мэрвин выскочил из машины, помог мне подняться. Я увидел свою кровь на песке – красное на золотом.

Гриффиндор!

Одетт.

– Давай, Боря, давай, потихонечку.

– Господи боже, оставь меня здесь, иди дальше без меня.

– Ты издеваешься?

– Ну чуть-чуть совсем, думал, ты не заметишь.

Под палящим солнцем нас обоих трясло, как будто мы оказались посреди Снежногорска зимой. Без сомнения, это был один из худших моментов в моей жизни, просто кошмар.

Наконец Мэрвин усадил меня на заднее сиденье.

– Спасибо, – сказал я, но Мэрвин не шелохнулся. Конечно, я увидел его взгляд и сразу все понял. Тот самый, нечеловеческий. С таким он множество раз вцеплялся зубами в мою ладонь.

Но теперь это уже был не крошечный вампирчик Мэрвин.

– Стой-стой-стой, подожди…

Это я зря начал. Он человеческой речи, строго говоря, уже и не понимал. Бросился на меня, и я подумал – вцепится мне в шею. Сейчас это Мэрвину ничего не стоило, никаких терзаний.

Он был невероятно сильный, просто дикость какая-то, а я ослабел от потери крови. И мне нельзя было доставать пушку, его никак не припугнуть в таком состоянии, понимаете? Так что единственное, что я мог сделать, это оказаться достаточно ловким, чтобы столкнуть его с себя, выкинуть из машины. Боролись мы ожесточенно, один раз он зубами вдруг вцепился мне в щеку, слава господу, кусок не успел отгрызть.

Наконец с неимоверным трудом (пару раз я двинул его головой о потолок салона) мне удалось вытолкать Мэрвина из машины.

– Сука! – орал я, пиная его в рожу.

Он отлетел на полметра, а я захлопнул дверь и рванул на водительское место.

– Отсоси! – крикнул я, заводя машину. Мэрвин въебался в стекло, как зомби. «28 дней спустя» скорее уж, чем «Ходячие мертвецы». Повезло мне, что к тому моменту, как он догадался дернуть ручку, я уже успел надавить на газ.

Я стащил с себя окровавленный пиджак (крови на нем было недостаточно, но, может быть, этого ему хватит, чтобы никого не прикончить) и выбросил его в окно.

Господи боже мой, подумал я, может, надо было его вырубить?

Я сразу представил Мэрвина, которого забирают в психушку, а там он не может спать, чем бы его ни кололи, и только беснуется.

Ему, разумеется, ставят какой-нибудь экзотический диагноз вроде фатальной семейной бессонницы. А потом он загрызает медсестру.

Я думал остановиться, но не мог, наоборот, ехал все быстрее и быстрее, так что дорога должна была стать еще горячее под колесами моей машины.

Странное дело, я чувствовал себя нормально – адреналиновая встряска привела меня в порядок, даже боль отступила, и все вокруг стало ясным, по-нормальному контрастным.

Но соображать нормально – вот этого я не мог. Меня хватило только на то, чтобы отправить смс-ку Алесю, где вот наш Мэрвин теперь.

И я вырубил телефон.

Ехать в больницу – вот это была ужасная идея, я направлялся в надежное, темное и пустое место, какое было мне нужно больше всего на свете.

В свое гнездо.

Глава 24. Опойца

А самый младший брат папкиного отца, Костик, вот, короче, женился на человеческой женщине, все ей, конечно, рассказал, у них вообще любовь была. Уехали они, значит, после войны строить Байкало-Амурскую магистраль, там и обжились в каком-то небольшом сибирском городишке, под это дело специально возведенном.

Он по-тихому копал, от болезней стало ему тоскливо, и с горя мужик начал пить.

Был он спокойного нрава, достойный, тихий пьяница, до побоев никогда не опускался, даже не ругался громко, редко прогуливал работу.

В один такой себе день, уж точно не очень прекрасный, жена нашла его мертвым – упился до смерти метиловым спиртом, который ему кто-то из знакомых подогнал.

Все случилось уж очень неожиданно, мужичок так быстро умереть не планировал, и осталась новоиспеченная вдовушка одна-одинешенька – дети разъехались по институтам, знаний набираться (и никто из них нашей породы не уродился, надо сказать), а с родственниками мужа давно никаких контактов не было.

Костик ей, конечно, все говорил про то, что его надо будет отправить родственникам в гробу, чтобы съели его. Такая, говорил, традиция, очень важная для души моей, без этого мне там счастья не будет, горя нахлебаюсь.

Ну, пропаганда атеизма свое дело сделала, и жена Костика сочла все это опиумом для народа (пусть и такого странного, как мы, крысы), погребла его как положено, памятник поставила с серпом и молотом, написала:

«Так рано ушедшему, так долго любимому».

Только рано ушедший никуда не ушел.

У нас так: не съедят тебя, маешься пару лет, ничейной душой своей, а потом пропадаешь без следа, словно и не было тебя, ухаешь в черную яму, как в страшный сон. Ни искорки от тебя, так считается.

Но все это чудесами всякими сопровождается.

Во-первых, земелька нас просто так не принимает, если там не косточки, то она не дура, уж как-нибудь гроб-то вытолкнет, во-вторых, душа ничейного покойника, она всем видна, пока пропадом не пропадет, вот Костик людям и мерещился.

В городе прозвали его опойцой, говорили, можно увидеть, как он ночью шастает, потом под окном своим встанет и стоит, смотрит.

Иногда Костик звал: