Дария Беляева – Ни кола ни двора (страница 10)

Толик выплюнул в тарелку почти догоревшую сигарету, подкурил новую и протянул маме. Моя брезгливая мама взяла эту сигарету не думая.

– Живете вы, конечно, у черта на куличиках, – сказал Толик, снова закуривая. Огонек зажигалки осветил его лицо и пальцы живым, адским оранжево-красным.

– Да, – сказала мама. – Так удобнее. Работа, опять же.

– Бойня у тебя, да? – спросил Толик. – Я верно понял?

– Мясокомбинат, – сказал папа, и оба они вдруг засмеялись, оглушительно, так, как смеются плохо воспитанные и очень злые мужики.

Я спросила:

– А почему это смешно?

Оба посмотрели на меня странно, мне стало неловко.

– Да, – сказала мама. – И правда, почему?

В этот момент вся столовая показалась мне разделенной на мужскую и женскую половины, каждая – со своими тайнами.

Толик снова шмыгнул носом.

– А ты совсем никуда не выходишь? – спросил он вдруг у меня.

– В смысле? – спросила я. – Это намек? Чтобы я ушла?

Толик засмеялся, показав мне зубы.

– Не. Не-не-не-не. Просто тебе типа восемнадцать. Тусовое время. Бацалки, все дела.

Он странно дернулся, улыбнулся шире.

– Что?

– Танцы, – сказал папа.

– А. Нет, не люблю танцы.

– А что любишь?

Я чуть было не сказала:

– Ничего.

Или:

– Спать.

В итоге сказала:

– Не знаю.

– Это нормально в восемнадцать. Залюбили тебя из-за Жорки.

Он бросил это как бы между делом. Никто на моей памяти так про Жорика не говорил. Родители не то что стерпели, казалось, они с Толиком согласились. Я думала, что Жорик – табу, что слова о нем все равно что удары.

Кроме того, я разозлилась. Как у себя дома, еще и диагноз мне поставил.

– Все, – сказала я. – Пойду спать.

– Во! – сказал Толик. – Воспитали!

Я хотела одним махом опустошить чашку, но совсем позабыла, что мама подлила мне горячего чая. Ужасно-преужасно обожглась, выронила чашку, разбила ее, ойкнула. Толик сказал:

– Бедняжка.

– Цветочек, ты в порядке?

– Да пап, – сказала я, едва-едва удержалась, чтобы не ткнуть под нос Толику средний палец. Толик опять, в который, Господи, раз закурил.

– Вы не умрете? – спросила я.

– Умру, это точно, – ответил он.

– Если встретишь Люсю, – сказала мама. – Пусть осколки подметет.

– Эксплуатация человека человеком. А люди должны быть свободными, я так думаю.

Кому интересно, что ты думаешь? Так подумала я. Ушла злая, нелюбопытная, но уже в комнате о решении своем пожалела. Надо было остаться и послушать. Хотя, может быть, родители при мне и не разговорились бы. Может, они так хотели что-то со своим Толиком обсудить, а я им только мешала.

Куклу я забрала с собой, даже заметила это не сразу, ходила с ней по комнате, будто она стала моей неотъемлемой частью. Взглянув на куклу, я физически ощутила, как отступает обида. Будто тошнота.

Красивая кукла, а Толик – он просто ненормальный. И где он нашел такую прекрасную, такую удивительную штуку, на каком рынке он ее отрыл?

Может, подумала я, при всех своих недостатках, Толик так умеет видеть красоту. Это похвально.

Я уложила куклу в свою постель и накрыла ее одеялом.

Если он будет тут жить, придется с ним ладить.

Курить мне не хотелось, запах табака стоял в носу, хотелось, вот, кашлять.

Я погладила куклу по волосам.

– Ты такая красивая.

Даже нос с крошечной и очень живой горбинкой. Настоящий ребенок.

Я решила почитать, не смогла, потом написала пост в дайри, мол, к нам приехал Т. и возомнил о себе непонятно что, человек из папиного прошлого, динозавр.

Пост я о нем написала большой и искрящийся, очень злой.

Где-то к середине поста я решила в Толика влюбиться. А что? Я еще никогда ни в кого не влюблялась. Пора бы познать и эту сторону жизни. Тем более, других мужчин, с которыми меня не связывали родственные связи и не разделяли культурные разрывы, вокруг не было.

Влюбиться в Толика, подумала я, будет очень сложно, но это необходимо для моего правильного развития.

Я еще немножко почитала в интернете про деперсонализацию и решила, что у меня она. Значит, я тоже сумасшедшая, и мы с Толиком просто отличная пара.

Даже после того, как я отзлилась, отмечталась и выключила свет, заснуть не получалось. Что-то мне мешало, я не сразу поняла, что.

Я слышала шаги, довольно громкие. Кто-то расхаживал по комнате нервно, как зверь в клетке. Сначала мне казалось, что прямо здесь, прямо передо мной, потом я поняла – снизу. Толик, видимо, заселился прямо под моей комнатой.

Я подумала, что скоро он успокоится. Наверняка устал, пока сюда добирался. Под веками перекатывались песчинки, хотелось закапать в глаза водой – все от желания уснуть.

Толик все ходил и ходил, туда и обратно.

Никак не мог остановиться, или не хотел.

Я представляла его, тощего, покрытого синюшными татуировками, надсадно кашляющего, с сигаретой в зубах и с золотыми-золотыми клыками.

– Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, – прошептала я.

Но на самом деле я на него злилась.

Мне хотелось испытать что-нибудь особенное, влюбиться в кого-нибудь совершенно неподходящего, по крайней мере, вообще влюбиться. В конце концов, подумала я, моя жизнь только начинается, и мне обязательно нужны несчастные романы. Безответная любовь или странная история, в которой я лишусь девственности. Почему говорят «лишиться невинности»? Девушка же никого не убивает, когда впервые ложится с кем-нибудь в постель, ну, кроме, может быть, своих излишне обеспокоенных родителей, а также дворников и сторожей общественного порядка. Не так уж и мало, конечно.

Вы знаете, почему? Может быть, из-за крови. В убийстве и в первом сексе есть кровь. Кровь есть везде. Кровь – это жизнь. Евреи вообще полагали, что в крови есть душа. Поэтому, вроде бы, они выпускают кровь из животных, всю-всю. Потому что они не хотят есть чью-то душу. Это правильно, не каждый родился Шао Каном. Если уж мы съедаем тело коровы, надо дать ее душе шанс отправиться в лучший мир. Пневма. Пневмокониоз. Душа и легочные заболевания тоже как-то связаны. Наверное, потому что у мертвых нет дыхания. Это одна из вещей, которая отличает их от живых.

Мысли распадались на части, расходились по швам, шаги Толика гипнотизировали меня, но не давали уснуть, как удары метронома. Лично меня равномерные промежутки между звуками всегда держат в тонусе.