Дария Беляева – Ни кола ни двора (страница 12)

– Я так чувствую. Ну, это ж и понятно. Ты у них солнышко, дочечка, после Жорика-то. У них за тебя всю жизнь поджилки трястись будут. Но это ж не повод тебя тут хоронить. Ты че, на дискотеку-то ходишь?

– Нет.

– А в библиотеку?

– Нет.

– Все в интернете есть? И библиотеки и дискотеки?

Я улыбнулась. На рассвете он тоже казался печальным и очень больным.

– Ты хорошая девочка, – сказал он. – Но многовато дома сидишь. Надо тебе двигаться. Движение – это жизнь.

– Толик, я вас люблю.

Он глянул на меня.

– Нормас! Я тебя тоже! Я всех люблю, я так решил.

Он потрепал меня по волосам.

– Дите малое.

– Нет, я серьезно.

– И я серьезно. Я тебя тоже люблю, умат вообще, как. Ну че, решили?

– Решили, – сказала я и подалась к нему. Мне показалось, он поцелует меня, но Толик дернул меня за руки и сказал:

– Пошли гулять, любимая. Под юным солнцем, все дела.

– Вы что, смеетесь?

Он склонил голову набок, прищурил один глаз.

– Да ну, – сказал он.

– Тогда подождите, я оденусь.

Но Толик сказал:

– Да не, не надо. Я тебе говорю, трясутся они за тебя слишком. Вот, и носок сними тоже. Это важно.

Не знаю, почему я тогда стянула носок, и чего я ожидала. Он потянул меня дальше, вниз по лестнице, и я впервые за свою жизнь босыми ногами ступила на камень подъездной дорожки.

– Но я замерзну! Я простужусь и заболею!

– Простудишься – вылечишься. Страшного ничего в этом нет! Пойдем со мной, давай. Это прикольно. Ноги человеку даны, чтобы ощущать ими землю. Ты врубишься.

– Во что?

– Ну, тут вкурить просто надо, войти в ритм.

– В какой ритм?

– Ваще в ритм. В базовый.

Ногам было холодно, крошечные камушки впивались в пятки, я чувствовала пыль между пальцев. Толик шел быстро, крест на его груди болтался туда-сюда, высоко подскакивал и ударялся о печальный лик вытатуированной Богородицы.

– Ты ваще по сторонам часто смотришь?

– Ну, я подмечаю, что мне нравится.

Он хрипло захохотал, смех перешел в кашель, Толик сплюнул мокроту.

– Тогда гляди.

Внезапно он остановился, я в него врезалась. Он был такой твердый, весь в неудобных углах костей.

– Да на что?

– На все.

Но я не понимала, что Толик имеет в виду. Вот – дорожка, белая с синим, ровные, сложенные один к одному камушки, вот – высокий рыже-красный кирпичный забор. Позади мой дом, знакомый, привычный, снаружи он казался мне куда больше, чем изнутри. Впереди – черный гребень леса с высокими иглами сосен, долгое поле. Надо всем этим – просто небо, теперь все более розовое.

– Хорошо, – сказала я. – Вот это – дорожка. Это – забор. Там – лес. Вот – небо.

– Ты ж не дефективная, – сказал Толик. – Я в курсах, что ты знаешь. Как думаешь, красиво?

– Нормально, – сказала я. – Обычно.

– Во! А это красиво.

– Вы просто здесь первый день, – сказала я. – Вы тоже привыкнете.

Толик замотал головой, словно отгонял невидимую мошкару.

– Не-не-не. Привыкать – нельзя. Привычка – смерть прекрасного.

Он снова взял меня за руку и повел дальше. Я подумала: может, меня сейчас трахнут. Это интересно.

– Ты на своей волне, – продолжал Толик. – Это хорошо, мозги работают, но ты же тут так ненадолго. Тебе уже восемнадцать лет. В лучшем случае осталось только семьдесят. Это меньше века.

– Но чуть больше, чем просуществовал Советский Союз, – сказала я.

– А вот смеяться не надо.

Неожиданно он понизил голос, кивнул в сторону спящего охранника. Я тоже кивнула, и мы пошли молча.

Не знаю, почему я шла так покорно. Думаю, я пребывала в смятении, как ребенок, которого ведет за руку незнакомец.

Мы осторожно вышли за ворота, дядя, кажется, Леша не проснулся, и я мысленно поставила ему минус в резюме охранника. Бдительность – лучшее оружие, чем, собственно, оружие.

Мои босые ноги коснулись холодной, пыльной земли.

Толик наклонился ко мне прошептал:

– Вдохни.

И я вдохнула. Он задумчиво кивнул и потащил меня дальше. Между пальцами теперь все время застревали камушки. За воротами был дикий мир, почти неизведанный и странный. Тропинка стала мягкой от прошедшего дождя, мои ноги быстро почернели от грязи, я заметила, что Толик тоже босой, и почувствовала себя частью какого-то дикого ритуала.

Грязь под ногами чавкала, воздух казался странно пьянящим. Толик сказал:

– Ну вот, короче, скоро помирать вообще-то. Ты об этом-то не забывай.

– Вообще-то семьдесят лет это много.

Толик вздернул блеклую бровь.

– Ну-ну. Так всю жизнь и будешь под одеялом лежать? Мне на тебя уже стуканули. Я о чем говорю? Ты здесь так ненадолго, чудо, что ты вообще здесь. Пошли на озеро поглядим, у вас тут озеро рядом, отведи меня.

Дом наш стоял на возвышенности, тропинка вела вниз, к лугу и лесу. Здесь мы с папой часто начинали свой забег, когда ему совсем уж не терпелось со спортом.

Толик вдруг остановился, там, где тропинка соскальзывала с холма. Он снова закашлялся, с большим трудом вдохнул.

– Гляди, – сказал он между двумя приступами сухого, как говорят врачи, непродуктивного кашля. – Во че есть.

Он указал на встающее солнце, красно-розовое, как лучшее в мире яблоко. Оно заливало луг с увядающими полевыми цветами огнем и лаской. И я впервые в жизни подумала: так было здесь до того, как построили наш дом. И до моего рождения. Может быть, солнце вставало над лугом именно так уже много сотен лет. Эта мысль вызвала у меня странные чувства. Зависть, наверное. К этому солнцу, к этому лугу, к тому, что вечно.