Дария Беляева – Ни кола ни двора (страница 9)

– На рынке, – сказал Толик. Я бы не удивилась, если бы он сказал, что заказал такую куклу специально для меня у какого-нибудь именитого мастера, у Вермеера от кукольных дел. Что-то Вермееровское в ее облике было. И что-то мое. Не портретное сходство, нет, кукла была похожа на меня совсем по-другому, словно лица моего Толик не помнил, но пронес сквозь все эти годы что-то более важное.

А я ведь совсем его забыла. Почему-то стало стыдно.

– Толик, это так красиво!

– Вкуса нет, считай калека, – сказал папа. – Красотку какую ты нам притащил.

Толик болезненно дернул плечом, как-то слишком резко, снова широко заулыбался.

– Спасибо, братуха. А уж тебе, Алечка. А ты че еще скажешь, Ритка?

Я провела пальцем по холодным, пыльно-розовым кукольным губам.

– Назову ее Вероникой.

– Это для шмары имя, – сказал Толик. Судя по всему, он обиделся. Я сказала:

– Ладно, как-то по-другому.

– Алечка, что-то я так оголодал.

– Я тебе еще что-нибудь принесу.

Мне показалось, что Толик оголодал в каком-то другом смысле, и что это касалось мамы и даже меня. А еще мне показалось, что папе тоже так показалось. И хотя на лице у папы играла улыбка, радушная, даже ласковая, он все равно выглядел напряженным.

Толик втянул носом воздух, снова царапнул себя по груди.

– Ритуля, – сказал он. – У меня же тоже сестра умерла маленькой. Утонула, когда купала куклу в ванной. Это я виноват. Не досмотрел ее.

Он беззащитно и открыто улыбнулся, так, словно предлагал мне посмеяться над этой историей. Или ударить его.

– Толик, – начала я.

– Толик-алкоголик, – сказал он. – Алечка, а водки ты мне принесешь?

– Я хотела сказать, можно мне вас так называть? Или Анатолий? Или по имени-отчеству?

– Хоть горшком назови, только в печку не ставь.

Толик проводил взглядом маму, скрывшуюся на кухне. Папа сказал:

– И какие у тебя планы на жизнь, Тубик?

– Никаких, – Толик пожал плечами. – Буду жить, как птица небесная, или типа того.

Папа сказал:

– Я бы мог тебе помочь с работой.

А Толик сказал:

– Не хочу работать.

– Не особо-то ты и изменился.

Толик пропустил его слова мимо ушей, а потом вдруг сказал:

– Я люблю тебя.

– Че? – спросил папа совершенно незнакомым мне тоном.

– Люблю тебя, – сказал Толик. – Я об этом много думал на зоне.

Папа почесал в затылке, а Толик стал насвистывать какую-то старую песенку, о существовании которой я догадывалась, но истинного смысла которой не знала, не помнила ни слова, только мотив.

Исчезновение мамы сделало ситуацию еще более комичной, совсем уж киношной. Папа с Толиком казались художественно сведенными в повествовании противоположностями – тощий, жутковатый и в то же время нелепый, раскрашенный синим Толик, у которого за душой, видимо, была только старая сумка, и мой папа – такой богатый и такой красивый, спортивный, здоровый, имеющий дом и семью.

Забавно было смотреть на них, но в то же время и грустно, и печально, и тоскливо – два таких разных финала одной судьбы.

Я поймала папин взгляд, папа мне улыбнулся той обезоруживающей, спокойной улыбкой, которая означала, что он объяснит мне все, только очень потом, а сейчас надо собраться с силами и потерпеть.

Толик смотрел то ли на папу, то ли в темнейшую в моей жизни ночь. Мне показалось, что если я подойду к окну и высуну руку, она вся испачкается в черноте.

– Поживешь у нас? – спросил папа.

– Поживу, – сказал Толик. – Че ж не пожить-то. А вы еще детей не нажили?

Папа покачал головой.

– А, ну да. Алечка все больна?

– У нее хроническое.

– Такая она хорошая, добрая, и косяков за ней не водится никаких, а болеет так сильно, – сказал Толик. – Ну как так-то? А мусор жив вообще?

– Жив, – сказал папа. – Говорит, нагадали ему, что проживет до ста тринадцати лет.

– Мощно. Не люблю я мусоров все-таки.

– Понимаю, – сказал папа. А Толик сказал:

– Хотя надо любить. Мусор – такое же белковое образование, как все другие. Ты знаешь, что люди из белка состоят? Как яичница.

– Вопрос дискуссионный.

– О че умеем теперь! – Толик засмеялся, но как-то беззлобно, обнажил свои золотые клычки.

– Жизнь научит.

Между ними протянулась как бы электрическая линия, казалось, засверкает сейчас. Но я не могла понять, рад папа Толику или наоборот. Толик вот явно был искреннее счастлив.

Мама принесла бутылку водки «Абсолют» и колбасу.

Я сказала:

– О, вечер перестает быть томным.

Мне очень хотелось, чтобы на меня обратили внимание. Я чувствовала себя, как призрак, только наоборот. Призрак – это прошлое в будущем, а я была будущим в прошлом.

Толик сказал:

– Все-все-все, ща подбухнем, вспомним старое! Алечка, вспомним мы старое?

Мама сказала:

– Кто старое помянет, тому глаз вон.

– Какой-то день пословиц и поговорок, – засмеялся папа. Он плеснул себе в рюмку водки и быстро выпил. В тот момент папа показался мне незнакомым человеком. Толик тоже выпил, занюхал водку колбасой, положил ее на язык, торопливо прожевал. Мама подлила мне еще чаю.

Мне кажется, родители правда хотели мне что-то объяснить. Про себя, про свою жизнь. Думаю, они считали, что назрел какой-то разговор, но какой – не понимали, а тут этот Толик.

– Слушай, так это все странно, – сказал папа. Я увидела в небе единственную звезду, может быть, небо было туманным, и только ее свет, ярчайший свет, пробился сквозь пелену.

Толик сказал:

– Странно. Вообще, как жизнь поворачивается, это странно. Неисповедимы пути, все такое.

– Да, – сказала мама. – Толик, дай закурить.