Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 32)

— Определенно. Только он ее никогда не скажет. Он слишком благодарен Мордреду за то, что тот напихал в него требухи из лесных зверушек.

Мне кажется странным, что Моргана может говорить о Галахаде настолько резко, хотя еще двадцать минут назад они занимались любовью и были друг перед другом максимально открыты. Впрочем, я не уверена, что разбираюсь в любовных отношениях настолько, чтобы судить Моргану.

— А Ланселот? — спрашивает Кэй.

— Тоже знает, я уверена, — говорит Ниветта. — Они — одна компания. Но я, если честно, запуталась. Номер Девятнадцать реален или нет?

— Реален, — говорит Моргана. Я очень плохо себе представляю, откуда она взяла этот вывод, ведь ни на что такое Галахад не намекал, даже между строк усмотреть это было трудно. Однако, если Моргана так хочет думать, что Номер Девятнадцать не порождение нашего коллективного сознания, то я не против.

— Загадка, — говорю я.

— А, да, точно. Галахад возомнил себя великим волшебником, который загадывает загадки юным ученицам. Живой король обладает реальной властью прежде всего или даже исключительно потому, что является функционером культа мертвых. Как думаете, что это значит?

Мы замолкаем. Я стараюсь прокрутить эту фразу в голове, но мне мешает страх того, что я раздавила какое-нибудь маленькое насекомое, будучи слепой. Страх этот затягивает меня настолько глубоко, что я почти готова заплакать, но, стараясь сохранить лицо, напряженно смотрю в потолок, а вижу моих друзей, как будто смотрю с потолка. Ребята думают, или же, делают вид, что думают, занятые своими собственными проблемами.

Мы молчим, и комнату заполняет развеселый голос человека, который заполучил девушку и машину, недоступные для его рабочего класса. Кэй мелодично подпевает, и никто не возвращает его к умственной работе. В конце концов, от Кэя гениальных идей никто не ожидает. Но, неожиданно, именно он говорит первым:

— Культ мертвых это же культ тех чуваков, которых закапывают?

— Да, Кэй, — снисходительно хмыкает Ниветта. — Именно.

— Может тогда все, что нам нужно — в саду? Ну, закопано. Как дохлые чуваки.

Снова западает тишина, разбавленная лишь рок-н-роллом, повествующим о любви к самой клевой девушке, которая не перестает жевать жвачку. А потом Моргана говорит:

— Ты знаешь, Кэй, довольно неплохо. По крайней мере, это рабочая версия. Еще предложения? Вопросы?

Мы с Ниветтой молчим, Моргана свою лепту тоже не вносит. Для меня фраза, сказанная Галахадом, звучит как полная бессмыслица. То есть, в сборнике научных статей, она, конечно, чувствовала бы себя как дома, однако в качестве загадки вызывала в уме больше вопросов к формулировке, чем концептуальных идей.

— Ладно, — говорит Ниветта. — Вопрос к тебе, Кэй. Как мы собираемся копать, чтобы этого не заметили? И, самое главное, что мы собираемся перекопать? Весь сад?

— Нет, — говорит Моргана. — Лилия и роза — цветы королевской власти, детишки. Так что мы наколдуем себе лопаты и посмотрим, что находится под нашими милыми клумбами!

— А приколись — вход в ад!

— Ой, заткнись, Кэй!

Моргана целует меня в щеку, говорит:

— Не переживай, мышонок, мы скоро вернемся.

— Вы что оставите меня здесь в абсолютном одиночестве?

— Почему же? — спрашивает Моргана. — Твое умозрение будет с нами. Просто ты сейчас несколько недееспособна, и если нам придется, скажем, быстро убегать и прятаться, выдашь нас всех.

— Как плохой разведчик в фильмах про войну, — говорит Ниветта. — И будет драматичный момент. И весь отряд погибнет. Опционально: кроме тебя, а ты будешь страдать.

— Так что полежи здесь, мышонок.

Я одновременно обижена и довольна. Обижена, потому что они бросили меня, оставив в комнате Морганы, а сами пошли выяснять великие тайны нашего бытия. А довольна, потому что я устала, мало спала, а когда спала видела чудовищные сны, и теперь я могу просто полежать в спокойствии, в тихой комнате. Я и не надеюсь, что засну. Любое, даже легчайшее нервное потрясение способно лишить меня сна. Я стараюсь просто расслабиться и отдохнуть. Открыв глаза, я вижу, как Кэй, Ниветта и Моргана выходят из школы. На ступеньках курит Ланселот. Сад обезображен мертвыми птицами, облит кровью, и невероятная красота цветов в ровно высаженных, ухоженных клумбах кажется неправильной, я вижу набухшие капли крови на анютиных глазках, придавленные мертвыми птицами хризантемы. Яблоневый цвет из белого стал красным. Сад кажется прекрасной картиной руки ментально исковерканного художника, цветы и кровь, и соответствующий запах, витающий в воздухе. Ланселот свистит Моргане, Ниветте и Кэю.

— Эй, вы куда? — спрашивает он.

— Курить, — говорит Кэй.

— Но-но!

Ланселот отвешивает Кэю подзатыльник и чуть толкает в спину. Он ведет себя, как ни в чем не бывало, будто перед его глазами не полный птичьих трупов сад, а самый обычный майский день, и солнце пригревает распустившиеся цветы. Я уверена, что Ланселот видит все это, однако он остается ровно тем же, кем был всегда — ужасным придурком.

Я вижу, что Моргана кривится от вида нашего сада, а вот Кэй и Ниветта остаются безмятежными.

Они сворачивают за угол, где притаились лилии и, дожидаясь пока уйдет Ланселот, закуривают. Ниветта своим типичным движением прислоняется к стене, скользкой от крови, и Моргана машинально останавливает ее. Под ногами у них покоятся раскидавшие свои внутренности ласточки. Лилии, щедро украшенные каплями крови, кажутся какими-то иными, экзотическими цветами. Наконец, Ниветта выглядывает за угол и, видимо, не увидев Ланселота, говорит:

— Начинаем.

У всех кроме Кэй с первого раза получается перенести себе лопату из кладовки. Кэй еще долго мучается, а Ниветта и Моргана начинают копать. Земля мокрая от крови, вязкая, и грязь тесно мешается с кровью, образуя нечто склизкое, легко поддающееся и отвратительно хлюпающее. Ниветта, не видя мертвых птиц, обезглавливает одну из них лезвием лопаты, Моргана кривится. Девочки копают землю с яростью, Моргана не обращает внимание на отвратительное месиво, которое представляет собой удобренная кровью земля, а Ниветта его даже не видит.

Я закрываю глаза, мне совсем не хочется смотреть на их работу дальше. Раз уж они не взяли меня, я могу лишить себя столь сомнительного удовольствия, как соприсутствие в окровавленном, испорченном саду.

Блаженная, нежная темнота накрывает меня, и я стараюсь ни о чем не думать. Мысли о том, что я могла задеть ранку на пальце Кэя, и у него будет столбняк крутятся в моей голове еще довольно долго, но постепенно оборот их сужается и сужается, и я чувствую, как напряжение покидает мои руки и спину.

Я будто впадаю в какой-то транс, я слишком долго не спала, и теперь не могу отключиться полностью, но часть меня все равно норовит передохнуть, отстраниться от непрерывного потока мыслей. В какой-то момент я ощущаю, что стало холоднее, а потом слышу аромат влажного после дождя леса. Под моими руками оказывается мокрая трава. Пахнет горько и свежо, мне хочется накрыться одеялом, но одеяла нет рядом. Открыв глаза, я вижу только Моргану, Ниветту и Кэя, раскапывающих землю под кустами. Я не в комнате, думаю я со страхом, я в лесу. Здесь темно и холодно, здесь вовсе не май. Я слышу крики ночных птиц, перестукивания сверчков. Привстав, я ощущаю спиной ствол дерева. Снова начинается дождь, ливневый и очень холодный, стегающий меня, как плеть.

Я слышу сквозь шум далекие голоса детей. Кто-то говорит:

— Долго мы еще будем идти? Я есть хочу.

— Долго, — отвечает ему голос Номера Девятнадцать.

— А куда мы идем?

— Не знаю.

— А что мы…

— Номер Двенадцать, — говорит Номер Девятнадцать. — Я не знаю.

— Ну и ладно, — говорит Номер Двенадцать жизнерадостно и почти тут же добавляет:

— А ты знаешь, где мы?

Я пытаюсь идти на звук их голосов, не видя ничего, на ощупь. Дождь хлещет все сильнее, и мне почти что больно от его холода. Мальчишки уходят куда-то, я слышу, как что-то тяжелое будто волочат за собой, и я слышу голос Номер Двенадцать:

— Что делать с Номером Четыре?

— Не знаю, не знаю, не знаю.

— То есть ты вроде как вообще ничего не знаешь?

— Ничего не знаю, — соглашается Номер Девятнадцать. А потом я слышу его плач и слышу, что Номер Двенадцать начинает ему вторить. Шаги стихают, наверное, они устраиваются где-то под деревом.

— Тяжело было тащить? — сквозь слезы спрашивает Номер Девятнадцать.

— Ну нет, легко довольно, он же пустой.

А потом они заливаются слезами еще горше прежнего, и мне хочется утешить их, но я даже не могу их увидеть. Несчастные, одинокие дети, которым некуда идти. И никто не может им помочь.

Я знаю, что не сплю, я прекрасно осознаю, что происходит и могу в любой момент очнуться. Происходящее похоже скорее на грезу, очень подробную и сильную. Запах трав и мокрой земли поднимается ко мне, и я вдыхаю его, совершенно не чувствуя запах духов Морганы в комнате, и все же часть меня знает, что я ее не покидала.

Я нахожусь в полной темноте, но звуки и запахи, ощущения так невероятно реалистичны, что мне снова кажется — реальность пытается от меня ускользнуть.

Или, может быть, это я пытаюсь ускользнуть от реальности. Номер Девятнадцать говорит, отплакав свое:

— Мы пойдем и найдем укрытие на ночь. Иначе мы заболеем и не сможем идти. А если мы не сможем идти, мы умрем.