Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 33)

— А если мы умрем, то будем разлагаться, а если мы будем разлагаться, то…

— Заткнись. Нам нужно согреться. Давай попытаемся построить себе убежище.

— Ты ведь это можешь. Ты же у нас все можешь.

— Я не знаю. Я не понимаю, как.

И я думаю, что Номер Девятнадцать вообще ничего не понимает, и это очень грустно. В этом лесу, пустом и холодном, некому подсказать ему, что делать и куда идти дальше. И я кричу ему:

— Номер Девятнадцать!

Но он не слышит меня, потому что это его жизнь, которую я никак не могу изменить. Прожитые, утекшие минуты.

— Номер Девятнадцать! — кричу я снова, уже зная, что это совершенно бесполезно. Я ведь даже не вижу его мира.

А потом я чувствую легкость, ощущение кружения возвращается с новой силой, я будто летаю, и мне почти хорошо. Кто-то невидимый гладит меня по голове, и от его прикосновения становится легче, будто что-то заземляет меня, и дождь перестает стегать меня так болезненно и сильно, и влажная земля под ногами не застревает между пальцами.

Отчетливее всего я ощущаю чей-то поцелуй, удивительно нежный, почти невесомый и в то же время собственнический — меня еще никто так не целовал, будто мы уже любовники.

И тогда я понимаю, что, наконец, сплю.

Глава 5

Когда я открываю глаза, луна уже заливает комнату своим ласковым, холодным светом. В детстве Кэй говорил, что луна холодная и ласковая, как руки у мамы. Это он придумал, мы ведь не помним, какие у наших мам были руки.

Я приподнимаюсь, потом потягиваюсь. Не сразу до меня доходит, что комната не моя, а Морганы. Во тьме силуэты ее бесконечных шкатулок, флакончики с духами и рассыпанная косметика кажутся мне такими родными, что я даже не отслеживаю их присутствие.

В доме тишина, и я понимаю, что сейчас далеко за полночь. Звезды переливаются, как крохотные драгоценные камушки на браслете Морганы, оставленном на тумбочке. Я беру его в руку, рядом с застежкой болтаются две крохотные розочки. Очень красивая и очень простая вещь, Моргана любит ее даже несмотря на то, что ей не нравится, когда все просто.

Я улыбаюсь и, наконец, просыпаюсь в полной мере. Я чувствую себя отдохнувшей и свежей, и понимаю, что давным-давно не чувствовала себя так спокойно и правильно.

Наверное, думаю я, Моргана оставила меня спать здесь, а сама ушла в мою комнату. Она не хотела меня будить, может быть, погладила по волосам, пока красилась перед зеркалом, а потом ушла. Может быть, она еще не спит. Можно пойти проверить. Именно это я и намереваюсь сделать, по крайней мере я точно решаю, что загляну к себе в комнату, послушаю у дверей других. Еще они могут быть на чердаке.

Мысли текут лениво и спокойно, как волны океана в какой-то идеальный, книжный день.

Я вглядываюсь в зеркало на шкафу Морганы, но темнота поглощает мое лицо, и я мало что могу рассмотреть. Над зеркалом болтается на веревочке бабочка, которую Моргана поймала еще в детстве. При жизни она была очень красивая, с лазурного цвета крыльями, и гибкими, тонкими, как тени, лапками. Моргана любовалась на нее, пока бабочка жила в банке, и мы каждый день пробивали в крышке новые дырочки, боясь, что она задохнется.

А потом, как-то раз, совершенно неожиданно, Моргана достала ее и проткнула булавкой. И я спросила Моргану, зачем она это сделала, и почувствовала, что она сделала это из-за меня, потому что я ее не остановила или не хотела остановить.

Моргана ответила мне, рассматривая блестящий кончик иглы, вышедший из тельца насекомого:

— Она скоро умрет, и краски осыпятся с крыльев. Хочу, чтобы она была моей.

— Но она же будет мертвая.

— Ага, — сказала тогда Моргана и отправила в рот клубничный леденец на палочке. Ей уже тогда нравились мертвые вещи.

Я до сих пор чувствую себя виноватой перед той бабочкой.

Я поднимаюсь и по лунной дорожке иду к окну, выглядываю в сад, вдыхаю запах ночных цветов, смотрю, как блестят от воды листья. Как чудесно, думаю я, глядя в небо, где зарождается лето. Мне хочется улыбнуться, и я улыбаюсь. А потом, как пуля, которую вовсе не ожидаешь получить в голову, выходя в магазин за хлебом (сравнение из книги, которую я читала, сама я не много понимаю о путешествиях за хлебом), в мой мозг вонзается мысль.

Луна, и ночной сад, и капли дождя, и вся идиллия мая, и теплая ночь, все это неправда. Полночь минула, абсолютно точно. Наш двор усеян маленькими пернатыми самоубийцами, и капли на листьях вовсе не дождь, и это не плющ распространяет такой одуряющий запах. Я отступаю от окна, снова по лунной дорожке, которая не должна проникать сквозь заляпанное окно. Захлопнув его, я закрываю окно на защелку, чтобы не дать гнили проникнуть внутрь. В этот момент я ощущаю легкую щекотку под коленкой. Будто чьи-то лапки перебирают по моей коже, стремясь вверх. Тонкие-тонкие лапки. Я отчего-то ожидаю увидеть бабочку, ту самую бабочку из нашего жестокого детства, которая сквозь столько лет все-таки добралась до меня. Щекотка не прекращается, но я не вижу никого. И в то же время ощущения настолько яркие и реалистичные, что я и думать не могу о том, что мне кажется. Кто-то невидимый взбирается вверх, и я очень боюсь, что он укусит меня. Я бросаюсь под кровать Морганы, достаю ее шкатулки, и пытаюсь найти ту, в которой спрятаны часы. Я должна, должна ее помнить. Белая, с балеринами, тоненькими и акварельными, в пачках, похожих на облачка во время заката. Что-то взбирается вверх по моей спине, и я неудержимо боюсь, что оно доберется до моей шеи или головы, что оно заползет мне в нос, я пытаюсь стряхнуть его, но ничего не получается. Моргана, я уверена, не одобрит моих действий. Я имею в виду, я собираюсь совершить нечто противоправное, однако в экстренной ситуации для того, чтобы спасти себя, иногда можно заниматься вредительством. Я уверена, что не найду ключ от крохотного замочка, и поэтому я разбиваю шкатулку. Осколки фарфора летят на пол, обнажая кучу всяких мелочей, пуговки, жемчужинки, таблетки, засохшие лаки для ногтей, складной ножик и детский рисунок, где есть четыре сердечка с нашими именами, а вместе с этими мелочами выпадают и часы с кулоном. Я режусь об острые осколки, пытаясь схватить их, и одновременно скинуть существо. Оно снова скользит вниз по моей ноге. Я открываю крышку часов, перевожу их стрелки ровно на сутки, проворачивая полный круг. Крепко сжав амулет и часы, я стараюсь сосредоточиться, но меня отвлекает движение существа по моему телу. Мне ужасно страшно, больше от неизвестности, чем от того, что происходит нечто неестественное. Я волшебница, я готова к разным вещам, но мне хочется их видеть. И когда это желание, желание видеть — достигает своего апогея, кулон на секунду вспыхивает, а потом становится совершенно прозрачным, сила в нем закончилась, ушла из него, будто и не бывала там, теперь это просто безделушка. Я так хотела видеть, но когда это желание исполняется, я не спешу в полной мере им насладиться. Нарочито медленно, будто стараясь отдалить момент встречи с тем, что ползает по мне, я захлопываю крышку часов и перевожу взгляд на живот, где ощущается движение. И я вижу существо, сотканное, кажется, из одних только теней. Я даже не совсем уверена в том, что это насекомое, такое оно быстрое и такое неправильное. У него, наверное, с десяток лапок, все они постоянно подергиваются, и совсем нет глаз. Это слепое, несчастное существо, его скорее хочется пожалеть, чем убить, и в то же время чувствую подкатывающую к горлу тошноту, мне не нравится, что оно прикасается ко мне. Я пытаюсь стряхнуть его с живота, и оно уцепляется за руку, начинает свой путь вверх по моим пальцам. Существо размером меньше мыши, но мне вдруг становится ужасно страшно. Я стараюсь стряхнуть его с одной руки, и оно перебирается на другую.

Паучок. Паучки живут в тенях, поэтому они из тени. Мне очень страшно, но есть кое-что намного страшнее. Я слышу шорохи и скрипы, и знаю, что если обернусь, то увижу еще что-то. Не что-то. Я знаю, что именно. И, я оборачиваюсь. На залитом луной, пробивающейся сквозь кровавую кашу на стеклах, пространстве стоят они.

Они стоят передо мной, невидимая армия маленького мальчика, никогда не встречавшего живых зверей. Калечные, маленькие, глазастые зверьки. Я вижу щенка с перебитой лапкой, его зубы длиннее, чем полагается нормальной собаке, он не пропорционален, как детский рисунок. Я вижу лисичку, в чей открытой груди бьется сердечко, как на детских рисунках, совершенно не анатомичное, но истекающее кровью. Я вижу кота с порванным ушком, он ближе всего к своему прототипу в природе, наименее искажен. Быть может, Номер Девятнадцать видел настоящих котов. Однако все тело этого маленького существа покрыто раковыми опухолями, истекающими гноем и вздувающимися при каждом шаге. Я вижу двухголовую мышку, и слышу ее непрерывное, болезненное попискивание. Я вижу лягушку, из плоти которой торчат провода, которые, казалось, только и связывают части ее тела. Чудовищные, несчастные, искалеченные существа. Я прижимаю руку ко рту.

Енот, чья челюсть вырвана капает кровью на пол. Я вспоминаю двухголового кота, которого рисовала Моргана. Мы часто представляли себе Маленьких Друзей. Номер Девятнадцать был их создателем и их мучителем. Он представлял, как мучает этих зверушек точно так же, как мучили его. Они все подрагивают, конвульсивно, испуганно. Невидимая армия взирает на меня, по крайней мере у части этой армии действительно есть глаза. Я издаю нелепый писк, встаю. Мне хочется попятиться, но позади меня кровать. Обе части змейки, разрубленной напополам устремляются ко мне.