Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 23)

Я замолкаю, он сильнее обнимает меня в ответ.

— Мне жаль, малыш, — говорю я. Он не двигается.

— Ты знаешь созвездия?

Номер Девятнадцать мотает головой. Я говорю, прочерчивая пальцем дорогу от звезды к звезде:

— Это Лев.

— Это не похоже на льва. Это просто две линии.

— Я с тобой абсолютно согласна. А от это Большая Медведица.

— Глупости. Звезды, это точки, двигающиеся по небу, которые можно соединить произвольно. Почему так?

— Раньше люди смотрели на звезды и представляли картинки. Так повелось.

Он молчит некоторое время, и я чувствую, что начинаю замерзать. Процессия издалека исчезает. Я не вижу больше ни одного огонька, и мне обидно почти до слез.

— У тебя нежные руки, — говорит Номер Девятнадцать.

— Тебе так кажется.

Потому что ты видел только одинаковые руки в латексных перчатках.

— Нет, — говорит он упрямо. — У тебя нежные руки.

— Ты пришел убить нас? — спрашиваю я.

— Не знаю.

Мы одновременно смотрим вверх, на звезды.

— Что это за звезда? — спрашивает Номер Девятнадцать, указав пальцем в небо.

— Не знаю. Я не знаю всех звезд. Их миллиарды, названия всем не дали даже астрономы.

— Нет, — говорит Номер Девятнадцать безо всякой связи с предыдущими репликами. — Я не пришел вас убить. Я пришел за чем-то, о чем забыл. Если чтобы вспомнить придется вас убить, я вас убью.

— Ты не испытаешь жалости?

— Я не умею испытывать этого. Обними меня крепче. Мне страшно.

— Почему тебе страшно, малыш?

Когда я обнимаю его крепче, то чувствую железный, жутковатый запах крови, от него исходящий. Я утыкаюсь носом ему в макушку. Нет такого тепла, которое отогрело бы его, ничто не может успокоить его.

— Здесь темно. Как когда закрываешь глаза. Когда закрываешь глаза, значит будет больно. Спать страшно.

Ночной воздух доносит до меня аромат цветов и травы, причудливо мешающийся с запахом крови.

— Я бы хотел уметь считать время, — говорит Номер Девятнадцать. — До того как они придут.

— Хочешь я подарю тебе часы?

— Дурочка, — отвечает он. — Ты сидишь с мертвым мальчиком на краю пустоты.

— Ты мертвый?

— Я рожден мертвым. В каком-то смысле.

Слова эти, совершенно точно не принадлежащие ему, сказанные каким-то злым взрослым, которые он повторяет так бездумно. почти ранят меня.

— Неправда, — говорю я. Но мне нечем подтвердить свои слова. Я замолкаю. Он, вывернувшись из моих объятий, скидывает измазанную кровью куртку. Его больничная рубашка и штаны блестят в свете луны, они полностью покрыты кровью, из мятно-зеленой его одежда превратилась в алую. И это не только его кровь. В одном щуплом мальчишке просто не может быть столько крови. Но он кровоточит, все тело его кровоточит.

Я отползаю, он смотрит на меня, спрашивает:

— Тебя тошнит?

— Нет.

— У меня такое лицо, когда меня от чего-то тошнит.

А потом он разворачивается к пруду, делает шаг и вступает в воду. Кровь окрашивает лунную дорожку на воде в розовый. Номер Девятнадцать идет все дальше, и я кидаюсь за ним, ругая себя за промедление, которое в этом случае, разумеется, не подобно смерти. Я влетаю в воду, поднимая брызги, но Номер Девятнадцать уже исчезает в темноте. Я не могу найти его, не могу нащупать в темноте, не могу увидеть. Я зову его, зная, как это глупо.

Он просто исчез. Наконец, продрогшая насквозь, ошалевшая от страха и чувства вины, не имеющего ничего общего с реальностью, я вылезаю на сушу. Рядом с моей курткой валяется измазанная кровью головка хризантемы.

Я натягиваю куртку, не переставая дрожать. Мне так холодно, что даже больно. С ночной рубашки, окрасившейся розовым, капает. Чуть подумав, я поднимаю с земли и хризантему, мои дрожащие пальцы конвульсивно сминают ее.

Домой я собираюсь бежать, но ноги едва ходят. И этот неприятный факт оказывает мне неожиданно большую услугу. Еще издали я замечаю огоньки сигарет. Ровно три. В беседке, похожей на клетку для птиц с извилистыми перилами и обнимающими остов прутьями, увитыми плющом, сидят взрослые.

Красные точки их сигарет, будто маячки, сигнализируют мне остановиться. Я ныряю под терновый куст, больно поранив ладони. Я не хочу, чтобы они заметили, что я шляюсь куда-то ночью. Или, если быть совсем честной, я хочу знать, почему ночью шляются они.

Я слышу их голоса. Довольно отчетливо, я не так уж далеко от них. Однако не вижу их, исключая огоньки сигарет, в темноте, сквозь ветви куста. Мне ничего не остается, кроме как слушать. Говорит Галахад:

— Успокойтесь. Мы должны подумать о том, как действовать дальше. Потому что, сюрприз, если мы не подумаем об этом, нам конец.

— Какая рациональная мысль, — рявкает Ланселот. — А то бы мы без тебя не додумались. Не зря помирал, если получил такую вечную мудрость.

— Ладно, я передумал. Если ты не заткнешься, я воткну этот скальпель в твою башку.

— Хватит силы?

— Хватит злости.

Только затем я слышу голос Мордреда:

— Мне надоело.

И Ланселот, и Галахад сразу замолкают.

Через полминуты, Ланселот говорит:

— Нам нужно им сказать.

— О, и как ты себе это представляешь, гений?

Они с Галахадом ругаются, однако настоящей злости в их словах нет. Скорее они по-своему теплы. Мордред остается холоден.

— Они ничего не должны знать. По крайней мере, пока. Я не собираюсь нарушать наши планы из-за какой-то случайности.

— Но это не случайность, — говорит Галахад. — Что-то происходит, и ты это знаешь. Ты это чувствуешь.

— Да.

— Так вот, — говорит Ланселот. — Мы твои друзья. Нас беспокоит то, что с тобой происходит.

— Со мной все в порядке. Происходит здесь.

Я слышу стук, это Мордред ударяет по перилам.

— То, что происходит здесь не может не касаться тебя, — говорит Галахад как можно более мягко.

— А то, что происходит с тобой не может не касаться нас! — рявкает Ланселот.

— И детей, — добавляет Галахад.

— Они уже не дети, — говорит Мордред.