Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 22)
— Не настоящий.
Он делает шаг, неуверенный шаг ребенка, который никогда в жизни не бегал.
— Пожалуйста, — шепчу я. — Номер Девятнадцать, пойми, я не могу впустить тебя. Прости меня, малыш, прости.
Он делает еще шаг, и я вижу, что из-под воротника его рубашки струится кровь. Он весь дрожит. Ему холодно. Я прижимаю руку ко рту. Номер Девятнадцать стоит передо мной. Глазастый и худой, он почти не похож на человека, маленький призрак без единой живой черты.
— Что за женщина? — неожиданно для себя спрашиваю я. — Слепая женщина, за которую вы плакали. Слепая рыжая женщина.
— Я вырвал ей глаза, — говорит он. Номер Девятнадцать вытирает чистую руку о грязную рубашку, как будто хочет стереть кровь, но наоборот ей пачкается.
— Это было легко, — добавляет он.
— Это была злая женщина?
— Я не знаю не злых взрослых.
— Я знаю, — отвечаю я. Номер Девятнадцать смотрит на меня своими бездонными глазами, в которых тонет лунный свет. Я сглатываю.
— Нет, — говорит он. — Ты думаешь, что знаешь. Выходи поиграть.
Я вижу, как кровь, вытекающая из Номера Девятнадцать окрашивает в темное траву. Я снова прижимаю руку ко рту, закусываю ногти. Галахад покрывал нам, на пару с Ниветтой, ногти горьким лаком, чтобы отучить от этой привычки. И я отучилась, а Ниветта нет. Но сейчас я вгрызаюсь в свои ногти с такой силой, что один из них трескается.
Меня трясет от страха, и в то же время мне жалко этого мальчишку, которого вызвали к жизни наши недетские игры. Я говорю:
— Только ненадолго, хорошо?
— У меня нет столько времени, сколько долго.
Я выхватываю из шкафа свою куртку, потом открываю окно и вылезаю вниз, забыв обуться. Трава под ногами мокрая и холодная от росы. Когда я подхожу ближе к Номеру Девятнадцать, она становится липкой от крови. Я закусываю губу, стараясь не смотреть вниз. Номер Девятнадцать, такой маленький и щуплый, стоит неподвижно, похожий на мираж. Он смотрит на меня своими бездонными, безразличными глазами. Его губы сжаты в болезненную струну, на шее кровоточат раны от уколов.
Я встаю на колени, чтобы было удобнее и накидываю на него куртку, закутываю его. Он не сопротивляется. Смотрит на меня сверху вниз, изучающим, холодным взглядом, каким эти чудовищные люди смотрели на него. Он и сам весь холодный, и я прижимаю его к себе, мне хочется его согреть.
Но это невозможно. Никто не смог бы согреть его.
— Ты не хочешь, чтобы я входил в твой дом, — говорит он. — Потому что я несу смерть.
Я прижимаю его к себе и глажу по голове.
— Да малыш, — говорю я, и ненавижу себя за это. — Прости меня.
— Но ты дала мне куртку.
— Да.
Он смотрит на меня, потом хватает за руку и говорит:
— Пойдем со мной.
— Куда мы пойдем? Ты хочешь играть?
— Я не знаю, как играют. Я сказал это, чтобы ты вышла. Мы будем смотреть. Я знаю, как смотрят.
Рука у него холодная, цепкие пальцы впиваются в меня почти до боли. Я иду за ним по мокрой от росы траве, и он ведет меня через сад, мы обходим спящие головки цветов, пока он не останавливается возле одной из хризантем. Он срывает цветок, без стебля, и протягивает мне, сжав, смяв испачканные его кровью лепестки.
— За куртку, — говорит он. — Не бывает ничего бесплатного. Я знаю, что ты любишь незабудки.
— Но хризантемы тоже очень красивые, — говорю я вежливо. Он вкладывает цветок в мою ладонь.
Мы идем к пруду и встаем у его кромки. Номер Девятнадцать заглядывает в зеркало темной воды. Он тянет меня за руку, побуждая сесть.
— Что ты хочешь смотреть? — спрашиваю я.
Номер Девятнадцать молчит. Он водит пальцем по воде, потом отдергивает руку, словно ему странно, что она — мокрая.
— Прекрати спрашивать, — говорит он, потом зажимает уши руками, мотает головой.
— Прости.
Номер Девятнадцать еще некоторое время молчит, а потом указывает пальцем вдаль, там где плакучие ивы образуют арку, в которой заканчивается наш мир.
Некоторое время я вижу только темноту. А потом в этой далекой темноте начинают появляться огни. Сначала они кажутся мне светлячками в бесконечной ночи, а потом я вижу, что это где-то далеко-далеко люди несут свечи. Я прислушиваюсь, и слышу песню, но не могу разобрать, о чем они поют.
Только силуэты, крохотные огоньки свечей и далекое пение. Кажется, будто эти люди шагают по воде, потому что я не знаю, где заканчивается пруд.
— Как красиво, — шепчу я. — Никогда прежде я не видела…
Часть мира.
Я нащупываю камушек и бросаю его как можно дальше. Еще в полете он истаивает, не достигнув воды. Огоньки продолжают виться в ночной тьме.
— Это красиво? — спрашивает Номер Девятнадцать. Я говорю:
— Да. Очень.
— Я смотрел в окно. Часто. Я видел другое здание. Там тоже были окна. А внизу стояли большие белые машины. Их называют фургоны. Я хотел, чтобы когда я буду смотреть в окно потом, я видел сад.
— Ты имеешь в виду рай? — спрашиваю я. Он прижимается ко мне, как звереныш, ища тепла, которое я не могу ему дать.
Обняв его, я говорю:
— Так я представляла рай. Когда о нем читала. Эдемский сад.
— Я не верю в Бога и рай. Если бы Бог существовал, он сам убил бы всех злых людей. Но это сделал я. А если бы не я, то никто.
— Ты защищал себя, Номер Девятнадцать.
— Я хотел жить. Номер Четыре умер. А Номер Двенадцать сдался. А я хотел жить.
— Сколько вас там было?
— Не знаю. Этого никто знать не может. Все же мертвы.
Он дрожит в моих объятиях, и я чувствую, что его маленькое сердечко бьется, упрямо и быстро.
— А ты — мертв? — спрашиваю я.
— Да. И нет. Можно по-разному сказать.
Мне хочется чтобы он заплакал, потому что я не представляю, как такое маленькое существо может нести в себе столько боли. Как такое маленькое существо может нести в себе только боль.
Она начинает дрожать сильнее, но слез у него нет.
— Тише, тише, малыш. Все давно закончилось, — шепчу я. — Посмотри вверх.
И он послушно смотрит, не как любопытный ребенок, а как пациент в больнице, которому готовятся закапать атропин в глаза.
— Видишь там две яркие звезды?
— Вижу.
— Знаешь, как они называются? Это Кастор и Поллукс. Как близнецы из греческого мифа. А там — Бетельгейзе, а здесь — Процион. Такие яркие звезды.
— Я называю их просто звезды. Зачем им имена?
— Они очень красивые, поэтому люди давали им имена.
— У меня нет имени.