Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 24)

— И кстати, мистер Очарование, если ты забыл, то моя жизнь зависит от того, что происходит.

— В таком случае присмотри за тем, чтобы все оставалось сокрытым. Это твоя главная забота. Она напрямую связана с нашим выживанием.

— Продолжай делать вид, что не понимаешь, о чем я, и…

— И что? — спрашивает Мордред. Галахад и Ланселот молчат.

— Я втянул вас в это, — говорит Мордред. — Зная, что я справлюсь. Мое мнение не изменилось, а ваше — да. Только никто уже не может сделать шаг назад. Его просто некуда делать. На сегодня все. Я больше ничего не хочу обсуждать.

Они еще некоторое время ругаются, по большей части грязно, и все же истинной злости в голосах Ланселота и Галахада не появляется. Я впервые понимаю, что они — большие друзья, чем мы думали. И что они любят Мордреда.

Я слышу шаги, Ланселот и Галахад продолжают переговариваться. Когда их голоса затихают, я собираюсь подняться на ноги, но в этот момент меня вздергивают вверх. Мордред стоит прямо за мной.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он. Голос у него спокойный, но глубоко внутри в этом голосе злость. Он держит меня за воротник куртки, потом отпускает. Мордред смотрит на мою мокрую ночную рубашку, и на секунду, только на секунду, мне кажется, что он сейчас сорвет ее с меня. Что-то в его взгляде говорит об этом, и мне становится стыдно, хотя еще секунду назад я и не думала, что выгляжу неприлично. Я быстро застегиваю куртку, продолжая дрожать.

— Извините, — говорю я. — Я купалась.

— Что?

Я говорю первое, что пришло мне в голову и, к сожалению, это первое не является хоть сколько-нибудь разумным.

Мордред головой кивает в сторону дома.

— Пойдем, — говорит он. И я чувствую больше, чем вижу — он очень зол.

Я молча иду впереди, чувствую спиной его взгляд. Он ни о чем не спрашивает, и я очень благодарна ему за это. Я думаю о разговоре взрослых, который я слышала. Я стараюсь как бы сопоставить его с тем, что говорил мне Мордред, будто наложить одну картинку на другую, и увидеть, как выбиваются контуры.

Что должно оставаться сокрытым? Их участие в ритуале, материализовавшем Королеву Опустошенных Земель?

— Прекрати, — говорит Мордред.

— Прекратить что? — спрашиваю я. Но он не отвечает. Возможно, он говорил вовсе не со мной. В доме тихо, мы вступаем в темноту. Мордред позади меня начинает насвистывать свою вечную мелодию. И несмотря на то, что мы идем по темному холлу, где не горит камин и куда с трудом заглядывают даже звезды из-за плотно задернутых занавесок, меня этот свист успокаивает. Приятная мелодия, думаю я, совсем не жутковато. Я почти достигаю безмятежности, но спустя пару секунд этот свист начинает двоиться. Будто абсолютно в ту же секунду, абсолютно с той же нотой и неизменно ту же мелодию начинает насвистывать кто-то еще.

Я сглатываю. Почти против воли мой взгляд обращается к коридору, ведущему к комнатам. И я вижу Номера Девятнадцать, которого я потеряла в пруду. Он насвистывает песенку Мордреда, лунный свет выхватывает его окровавленную рубашку. Номер Девятнадцать идет, широко раскинув руки. Кровь капает с его пальцев, и он оставляет полосы на дверях комнат моих друзей.

Я бросаюсь было в коридор, за ним, но Мордред перехватывает меня за воротник куртки.

— Это лишь фантом. Твои страхи.

Неожиданно для себя я говорю:

— Вы лжете!

Ровно за секунду до того, как камин вспыхивает золотым пламенем, которое почти ослепляет меня. Я выворачиваюсь из хватки Мордреда, оставляя окровавленную куртку у него в руках, бегу в коридор, но Номера Девятнадцать уже и след простыл, коридор пуст. Прежде, чем мне удается себя остановить, я стучу в первую дверь на моем пути, дверь Кэя.

— Эй! Тут вообще-то человек спит, если кто не знает!

— Кэй! — зову я.

И уже через пару секунд он выглядывает, растрепанный, сонный и все еще очень красивый.

— Что случилось? — спрашивает он взволнованно, а потом видит, что моя ночная рубашка мокрая и розовая от крови, делает большие, круглые глаза и распахивает дверь настежь.

— Здесь Номер Девятнадцать! — шепчу я.

— Блин! Вот блин! Блинский блин же!

— Ты очень помогаешь, Кэй, — говорю я.

Мы вместе бросаемся к двери Ниветты. Когда мы распахиваем ее, Ниветта стоит у стены и грызет ноготь на большом пальце. Заметив нас, она поворачивает голову, уставившись своими бесцветными глазами в какую-то глубину, куда я никогда не решалась смотреть.

Она говорит:

— Теперь он здесь.

Мы смотрим на нее, открыв рты.

— В холл, — рявкает она с неожиданной резкостью. — Нужно держаться вместе!

Мы поддаемся этому командирскому тону, пулей вылетаем из комнаты, ломимся к Гарету.

— Что вам надо? — спрашивает он. — Отвалите!

— Мы хотим спасти тебя, тупой ты идиот, — говорит Кэй.

— Сам идиот. От чего спасать?

Я смотрю на стены и двери. Они совершенно чистые. На них никакой крови. Но стоит мне моргнуть, и я вижу, как кровь проступает, будто через бумагу, сквозь дерево. Я пищу:

— От ужасной смерти! Наверное!

Это заставляет Гарета выглянуть.

— Насколько ужасной? — спрашивает он. Кэй выдергивает его за воротник пижамы. Комната Гвиневры пуста, и мы бежим к Моргане, но она открывает дверь сама.

— Привет, мышонок, — говорит она. — И привет, красавчик. Вас очень сложно не услышать. Хорошая ночнушка, Вивиана. Еще лучше прежней.

Я думаю о том, что Мордред мог остановить меня в любую секунду. Но он позволяет нам с Кэем сеять панику. Наверное, Мордред хочет, чтобы я собрала всех. Наверное, он не видит другого выхода.

— Нужно пойти за Гвиневрой, — говорю я. И прежде, чем находятся какие-либо добровольцы, я беру за рукав Кэя и тяну за собой.

— А с чего это мы? — спрашивает Кэй.

— Потому что мне страшно!

— Так мне тоже!

Мы взбегаем вверх по лестнице, я оборачиваюсь, и вижу, как Моргана и Ниветта ведут Гарета за собой в гостиную.

— Я тоже хочу туда!

— Заткнись, бесполезный кусок Кэя, — говорю я.

Бесполезный кусок Кэя — ругательство, которое мы придумали еще в детстве. Ирония заключалась в том, что все, что кажется нам бессмысленным было бесполезным куском Кэя. Однако Кэй был нашим целым, бесполезным и любимым Кэем, оттого страдал от данного ругательства намного реже остальных, лишь в моменты абсолютной бессмысленности.

— Ты злая какая! — говорит Кэй недовольно, а потом мы оба замолкаем. Свет в коридоре мигает, и это вовсе не теплый, золотистый свет наших ламп в прозрачных бутонах люстр. Это больничный, белый, неприятно-хирургический свет, окрашивающий устеленный ковром холл в несвойственные ему цвета. Освещение так не сочетается с обстановкой, что это на пару секунд заставляет мои мысли зависнуть, будто механизм, приводящий их в движение натолкнулся на какую-то лишнюю деталь, сломанную шестеренку.

Когда свет в очередной раз вспыхивает, мы видим в его режущем глаза ореоле надпись, видимо, тоже выполненную кровью. Буквы в ней меняются, так что каждый раз я замечаю иное слово.

Я вижу: поглоти своих врагов.

Я вижу: вместе навсегда.

Я вижу: куколки уснут.

Я вижу: прилив неизбежен.

Я вижу: корми их ненавистью.

Я вижу: безымянное, бесконечное.

И вижу: друзья до конца.

Надписи меняются так быстро, что далеко не все я могу рассмотреть. Кэй вцепляется мне в руку почти до боли, и я понимаю, что ему еще страшнее, чем мне.

Краем уха я улавливаю сигналы, пищание каких-то приборов, как в фильмах про больницу, которое мешается с звуком кардиографа, показывающего ровную-ровную прямую. Выдохнув, я делаю шаг вперед. В этот момент дверь со скрипом открывается, мы с Кэем визжим одинаково громко и высоко. Свет перестает мигать, в коридоре воцаряется темнота. Прижавшись друг к другу мы с Кэем продолжаем голосить, пока не слышим голос Ланселота.

— Да заткните уже хлебала, Господа ради!