Дария Беляева – Марк Антоний (страница 97)

Так вот, а утром, когда мне удалось задремать в объятиях кузины невесты, меня подняли и повели на Форум. Предполагалось, что я решу какой-то вопрос, но я не понимаю, почему так предполагалось, учитывая, что я даже не помню, какой.

Голова моя разрывалась от похмелья, живот болел от пряных блюд, которые я без счету поглощал ночью, все перед глазами кружилось. Рассвет, Форум переполнен, небо розово-голубое, а люди черные, глазастые, будто какие-то странные существа из сна. Их лица показались мне совершенно чужими, иноземными или даже лицами каких-то иных, чем люди, существ. На небе еще висел светящийся серп луны, и было видно единственную звезду.

Я поднялся на трибуну, и тут в глазах помутилось, а в горле поднялся кислый ком. Друг мой, за свою жизнь я постиг одну единственную мудрость: если ты подумал, что тебя сейчас стошнит, значит, без разговоров, это случится, и бессмысленно надеяться, что тебя обойдет эта беда, и ты сможешь жить как прежде.

Вот и меня стошнило. Желудок сводило жуткими спазмами, и все, нажитое вчерашней ночью, покинуло меня безвозвратно. Повезло, что кто-то из моей свиты подставил свой плащ, а то осквернил бы я ораторскую трибуну, с которой выступали величайшие люди Рима. А так осквернил только святую дружбу.

Впрочем, я не постыдился и, кажется, даже что-то сказал, правда, не уверен, что по делу. Утирая рот, я говорил о судьбе Рима, который будет процветать при Цезаре, чье скорое возвращение неизбежно, и тогда, да, я сказал вот что:

— И тогда, ребята, друзья мои, вы все забудете меня, как страшный сон! Цезарь вернется, и вы меня больше не увидите.

Тут-то мне и зааплодировали.

А я люблю даже такую любовь.

Как-то Антония сказала мне:

— Глупый муженек, скажи мне, почему ты никогда не учишься на своих ошибках?

— Благодари Юпитера за то, что поставил мне такую глупую голову, а то ходила бы в девках, — сказал ей я.

Но и в самом деле — вопрос был задан правильный, в самую точку. Почему же я не учился на своих ошибках? Меня ненавидели, я уехал на войну, и меня снова полюбили, приняли в городе, как героя, а я всего лишь остался собой, и вот я уже блюю на Форуме.

— Ты — печальное зрелище, — сказала Антония.

— Я — веселое зрелище, — ответил я.

— Но не для тех, кто тебя любит.

— А для тебя?

— А для меня — веселое.

Так вот, но ты прекрасно знаешь, к чему все идет, к Долабелле, из-за которого мы поссорились. Впрочем, с кем я только не поссорился из-за Долабеллы. В списке ты, Антония, Цезарь и сам народ.

На случай, если ты не помнишь из-за чего весь сыр-бор, Долабелла был прежде всего моим другом, а уж потом — твоим кумиром, народным трибуном того года. Помнишь ли ты эту бандитскую рожу?

Он был очень низкорослый, по сравнению со мной, так просто карлик, но удивительно: его это никак не портило, все в нем смотрелось на редкость пропорционально и правильно. Совсем еще молодой человек, на редкость глумливый, несдержанный и шумный. Это импонировало мне в нем с самого начала. У него было лицо обаятельного мерзавца, это усугублялось его привычкой зализывать волосы, набриолиненный, он выглядел совершенным подонком, и многим это нравилось. Улыбался он всегда широко и искренне, но хитрым был, словно Меркурий, и легко менял стороны, воюя всегда лишь за самого себя, и ни за кого другого.

Мне нравилась его молодая задорная наглость, думаю, чем-то он даже напомнил мне Куриона, еще совсем юного. Не знаю, чем именно, они не были похожи внешне (симпатичному, но нелепому Куриону далеко было до обаятельнейшего подонка Долабеллы), не были похожи по манере общения. Скорее, какая-то общая энергия, бунтарское желание натянуть весь мир, и жить по-своему — это было общим.

Кроме того, Долабелла был зятем Цицерона, и через него я пытался склонить Цицерона на свою сторону, когда он-таки вернулся в Рим, потому что со старой паскудой, как-никак, приходилось считаться.

Правда, у Долабеллы были не слишком хорошие отношения с Туллией, дочерью Цицерона, которой Долабелла без конца изменял, и я знал об этом очень хорошо, и, более того, стремился узнать побольше о его любовных похождениях, потому как эти сведения казались мне полезными, так, для будущего, возможно, благодаря им я мог бы выведать что-нибудь у Туллии.

Впрочем, они оказались бесполезными.

Нет, друг мой, вру, не совсем уж и бесполезными: я узнал всех оставшихся матрон Рима, к которым еще мог подкатить.

Все, что ни делается, все к лучшему.

Так вот, на самом деле к Долабелле я испытывал самые прекрасные чувства, он был человеком моего типа: простым, веселым разбойником. И пусть на него нельзя было положиться, я все равно привязался к нему очень сильно. В какой-то момент даже считал его своим лучшим другом, потому как мне нужен был кто-то, кто хотя бы немного заменит мне Куриона. Курион общался с ним когда-то куда больше меня, и я надеялся, что Долабелла что-то от него перенял.

Кроме того, у Долабеллы при всей мерзости его души (а, я тебе говорю, был он по натуре предатель и трус) было определенное желание помогать людям, снискать любовь и изменить этот непростой мир.

Насколько оно было искренним? Я скажу тебе так, мой друг, этот маленький подонок еще в совсем нежном возрасте был обвинен в убийстве и, думаю, небеспочвенно, определенно, он был дурным плодом.

Но, как ты знаешь, еще один дурной плод, Клодий Пульхр, был искренней всего мира в своих добрых намерениях. Поэтому я верю, что Долабелла стал не просто, как Милон, еще одним угодником черни, но и в самом деле интересовался трудностями простой жизни.

А, может, я просто хочу найти в нем то Клодия, то Куриона попеременно. Нет, все-таки мне хочется думать о том, что у Долабеллы были добрые намерения, несмотря на то, что я их все разрушил.

Он частенько захаживал ко мне в дом. Наглый, он держался везде так, словно ему принадлежали все дома, все улицы, все реки и озера. И когда он приходил ко мне, то приказывал моим рабам, словно это были его рабы. Что, кстати, очень не нравилось Эроту.

— Это плохой человек, — сказал мне как-то Эрот. — Не жди от него добра, господин.

— А я и не жду, — сказал я просто. — И помни, что он тебе не господин, и я тебе не господин. Ты свободный человек, Эрот.

На самом деле я ждал от Долабеллы добра, хотя и сам этого не осознавал. Я доверял ему, потому что я вообще слишком легко доверяюсь людям, хоть и стараюсь этого не делать.

Так вот, вообще-то общались мы хорошо. Оба любили покутить, и знали в этом толк, частенько вместе участвовали в попойках, оба любили простецкие приключения в Субуре и мечтали о хорошем или, по крайней мере, лучшем мире.

Да, я тоже. Я не всегда умел этого достичь и, пожалуй, был куда более падким на яркие удовольствия, чем на прекрасные идеи, но я правда жалел людей. Просто мне все время не хватало на них времени, ведь я бухал через ноздри.

А Долабелла, по молодости и перспективности, успевал и то и это.

Кстати говоря, в двадцать с небольшим этот парень был народным трибуном. Тебе нужно напоминать, кем я был в двадцать с небольшим?

Однако, вернемся к прекраснодушным планам этого мерзавца. Как-то он заявился ко мне посреди ночи, буквально вытащил меня из постели, сказав, что у него есть сиятельная идея.

— Послушай, Антоний! — сказал он. — Нет, ты только послушай! Мне кажется, я придумал, как решить все проблемы!

— О, да ладно, — проворчал я, щурясь на свет принесенной Эротом лампы.

— Пойдем выпьем, — сказал Долабелла. — Я тебе все примерно расскажу.

— Я уже выпил и даже уже сплю.

— Нет, Антоний, я умоляю тебя, ты должен, ты обязан меня выслушать! Ради всего мира!

Помню, в ту ночь послушать Долабеллу вышла Антония. Надо было уже тогда что-то заподозрить, но я велел слуге принести ей стул и налить вина (у меня в доме женщинам пить не воспрещалось, и я считал и считаю порицания женщин за вино старомодными и глупыми).

— Так вот, — сказал Долабелла. — Друг Антоний, я думаю, я знаю, как поднять обществу настроение!

— Правда? Скормишь им меня? — спросил я, влив в себя побольше вина, чтобы пробудить свои чувства к жизни.

— Только если ты будешь мне мешать! — сказал он честно. О, замечательный ведь ублюдок, правда?

— Я думаю, — продолжал Долабелла, бросив короткий взгляд на мою жену, который я вспомнил лишь спустя долгое время. — Нам нужно провести отпуск долгов. Полное погашение всех долгов, что бы по этому поводу ни говорили арендаторы. Да, включая долги по жилью.

Мне резко вспомнился заговор Катилины, Публий, мелькнуло перед глазами его сине-фиолетовое от удушья лицо, а потом обычное, нормальное лицо с этой вечной дружелюбной улыбкой, и я почувствовал тоску — я все еще скучал.

Долги, долги, долги! Камень преткновения, о который Республика спотыкается раз за разом на пути к величию или хотя бы к существованию. Все всегда хотят, чтобы им выплатили долги, но отпустили долги.

Я и сам побывал в роли должника. Всем должникам должника! И идея Долабеллы мне импонировала. Да, она была радикальной, но разве не этого хотел когда-то Публий?

Вру, конечно. Публий хотел власти. Но разве не это было одной из его уловок для ее достижения? Что тоже важно, без сомнений.

— Люди оценят этот ход, — говорил Долабелла, размахивая кубком так, что капли вина летели во все стороны. Пара капель попала на щеку Антонии, и она осторожно прикоснулась к ней, словно бы во сне.