Дария Беляева – Марк Антоний (страница 99)

— Чего? — спросил я. За наш короткий разговор я стал абсолютно трезв, клянусь тебе, один из немногих таких моментов, но вдруг мне показалось, что я мгновенно опьянел снова.

— Какой же ты идиот! Ты думал, можешь делать мне больно бесконечно?!

И вдруг она мне врезала еще раз, пощечина была такая звонкая, что, мне показалось, звук добрался до самой луны.

— А мне не больно, — сказала Антония. — Я свободна, а теперь и ты — отпусти меня. Я люблю Долабеллу.

И так как я ничего не мог сказать, она залепила мне вторую пощечину, с другой стороны.

А ничего не мог сказать я потому, что передо мной вдруг возникла совсем другая, незнакомая мне женщина. Она мало чем напоминала мою Антонию — даже лицо ее изменилось, исказилось эмоциями.

И я не понимал, что я могу предъявить этой совершенно незнакомой женщине. Почему я должен злиться на нее за измену, если эта женщина не имеет ко мне никакого отношения?

Почему она говорит, что я делал ей больно, если я вижу ее в первый раз?

Это живое, резкое, приятное лицо — оно не было лицом моей жены. Я не привык к нему и не знал его.

Поэтому я не злился на нее и не понимал, почему она злится на меня.

Зато я злился на Долабеллу, забравшего у меня эту маленькую яркую женщину.

И злился на себя за то, что я ее упустил.

Тогда я сказал:

— Понятно.

Развернулся и пошел к Долабелле в гости.

Я думал, кинусь на него с порога, но он сразу же завопил:

— Эй! Одумайся! Я народный трибун! Я неприкосновенен!

И мне вдруг снова вспомнилось, как Клодий бросился на меня, и как мы подрались. Я уже как-то раз нарушил святую неприкосновенность народных трибунов.

Но сейчас слова Долабеллы заставили меня одуматься. Он не был Клодием, как бы я этого ни желал. И стоило мне ударить его, как я оказался бы как минимум в пожизненном изгнании. Я прорычал:

— Ты трахал мою жену!

В точности так же, как Клодий когда-то. Разве что, я его жену начал трахать только недавно.

Долабелла отступил, пропуская меня в дом. На его лице играла скользкая наглая ухмылочка. Он знал, что я для него не опасен.

О нет, дружок, думал я. Я так опасен для тебя, ты себе и не представляешь.

Я сказал:

— Какого хрена?

Долабелла пожал плечами.

— А какого хрена ты трахаешь чужих жен? Просто нравится.

Он смотрел мне в глаза и смеялся надо мной. Я глядел на него сверху вниз и думал, что могу свернуть ему шею легко и просто. Этот низкорослый маленький утырок трахал мою жену.

Потому что я был для нее плохим мужем.

Ну да. Разве это не справедливо?

Я сказал:

— Долабелла, всему конец.

И ушел, потому что говорить больше было не о чем.

Дома меня ждала Антония. Я сказал:

— Я даю тебе развод, ты свободна. Пусть дочь остается с тобой, я плохой отец и плохой человек.

И она сказала:

— Спасибо, Антоний.

В ту ночь я спал в холодной постели, а утром Антония ушла, пока я еще не проснулся.

Стоит ли говорить тебе, что Долабелла так на ней и не женился? Впрочем, Антония никогда не жалела о разводе со мной. Во всяком случае, я так думаю.

Зачем жалеть о человеке, который и не подозревал, как больно делал тебе каждый день?

Через пару дней Долабелла заявился ко мне, как ни в чем не бывало.

— Антоний, мне нужна помощь, чтобы сладить с Требеллием, — сказал он. — У меня есть люди, но их недостаточно.

Я сказал:

— А, ты из тех, кому кажется, что дела — отдельно, а личная жизнь — отдельно.

И выгнал его. Напряжение на улицах тем временем росло, начались беспорядки, сторонники Требеллия и сторонники Долабеллы схватились за оружие.

Мне требовалось сделать что-то, и я, не собираясь нянчиться ни с одним, ни с другим ввел войска. Впрочем, я шепнул кому надо о том, что Требеллия не стоит прессовать слишком уж сильно, а все силы нужно бросить на подавление Долабеллы.

Теперь ночи со мной проводила Фульвия, хотя я любил ее так сильно, мне было тоскливо без Антонии и странно оттого, что в нашей постели спит другая.

Фульвия, впрочем, говорила:

— Теперь мы можем пожениться, Антоний.

Она отдавалась мне яростно, а потом сворачивалась на мне клубочком и устало гладила по голове. Все это было так непохоже на нас с Антонией, и я удивлялся, как быстро запах Антонии исчез из этой комнаты, сменившись острым, сладким ароматом Фульвии.

— Да, — сказал я. — Мы можем.

Я ведь об этом мечтал.

— Все это к лучшему, — говорила Фульвия с присущей ей жесткостью. — И эта шлюха, Антония, хорошо сыграла свою роль. Теперь она не мешает.

А я, так долго мечтавший о Фульвии, вдруг тосковал при мысли о новой свадьбе.

— А Долабелла? — спросил я.

Фульвия пожала плечами.

— Плевать на него. Он — никто. Раздави его.

— Он — трибун.

— Плевать на его трибунат, — говорила Фульвия. — Ты второй человек в Риме. Без Цезаря — первый.

В этом вся она. Узнаешь? Думаю, похожими словами она уговаривала действовать уже тебя.

— Нет, — говорил я ей. — Я буду осторожным. Цезарь не хотел бы, чтобы я устроил тут заварушку, пока его нет.

Фульвия, задумчиво накручивая на палец золотые волосы, столь стремительно отраставшие, говорила:

— А если этого он и хочет? Заварушки? Чтобы прийти и всех спасти?

— Глупости, женщина.

— Цезарь не дурак.