Дария Беляева – Марк Антоний (страница 95)

Я опустил ее волосы в урну, а потом порезал свою руку и сжал кулак над горлышком. Кровь закапала внутрь. Фульвия смотрела на это и улыбалась.

— Кровь, — сказала она. — Это жизнь.

— Так говорят евреи, — ответил я. — В крови они содержат свои души.

— Он там, далеко.

— Но это уже не важно, — сказал я.

И еще некоторое время мы молчали. Потом я поднялся.

— Я приду завтра? — спросил я. Фульвия кивнула. Она была слишком слаба, и я помог ей подняться тоже. Мы постояли друг напротив друга.

Фульвия сказала:

— Да. Приди завтра. Я хочу, чтобы у него были похороны. Как полагается.

— Да, — сказал я. — Это будет правильно.

— А знаешь, что еще будет правильно? — спросила Фульвия. И я поцеловал ее, одним движением прижав к стене и коленом раздвинув ей ноги. Мы вгрызлись друг в друга, как дикие звери, и дали друг другу то, что могут дать только дикие звери, обменявшись синяками и царапинами. В этом не было ничего от любви, только отчаяние.

После наших нежных ночей, я никогда не представлял с ней любовь на полу, ожесточенную любовь рядом с пустой погребальной урной.

Не пустой. В ней уже смешались мы с Фульвией, горечью смерти, а теперь и пламенем жизни.

Потом мы долго сидели голые перед телевизором и смотрели видеозапись со свадьбы Фульвии и Куриона. Фульвия плакала, а я глядел на Куриона, такого счастливого, на то, как внимательно и с волнением смотрит он на гаруспика, слушает его предсказания.

Фульвия на собственной свадьбе была так поразительно спокойна, только скалилась иногда, по привычке, перенятой от Клодия. Показывала острые белые зубки и покровительственно смотрела на Куриона.

А вот теперь она плакала, и волосы ее были распущены, и неровно подрезаны. То и дело она проводила пальцем себе по шее, там, куда должен был приходиться надрез.

— Раз, — говорила она. — И нет. Раз, и нет его больше.

Ее свободную руку держал в своей большой руке я. Свадьба, кстати говоря, была просто прелесть. Фульвия любила красивые праздники.

Потом была похоронная процессия, в которой все я устроил так, как надо. Будто не моя кровь и волосы Фульвии остались в погребальный урне. Словно нам было, что хоронить.

В безликой череде предков Куриона, их посмертных масок, надетых на живых, я все смотрел на маску его отца. Изумительно похожи, если уж на то пошло. Можно представить, что это маска самого Куриона.

Большое облегчение мне принесла мысль о том, что отец гордился бы Курионом.

Отец его ценил мужество, смелость и преданность. Курион не всегда обладал этими качествами, во всяком случае, не в юности. И я не вполне понимал его поступок, хотя с моей точки зрения он был правильный.

А вот, глядя на его отца, вернее, на человека, игравшего роль Куриона-старшего, ставшего остовом для его посмертной маски, я все понял.

Курион не Цезаря боялся, он хотел, наконец, впечатлить отца. По-настоящему впечатлить.

И, если только есть справедливость в подземном мире, Плутон должен был дать знать Куриону-старшему о том, как закончил жизнь его сын.

Но, думаю, Курион-старший не стал бы от этого счастливее. Мне вообще казалось, что он бы расплакался. Трагическая история: и отец и сын любили друг друга больше, чем сами о себе подозревали.

Но к другим событиям этого необычайно плодородного периода. Вместе с Долабеллой вернулся в Рим Гай. Как ты знаешь, в Иллирии дело для него обернулось плохо, но я выкупил его из плена.

Удача никогда не была на стороне Гая, ты знаешь. И он сделался еще более хмурым, еще более мрачным, еще более озлобленным на весь мир. Мои радости его раздражали, так что при нем я старался о своих победах не упоминать, хотя ты-то любил о них послушать.

Помню, в тот вечер мы с тобой говорили о Фульвии. Мама пошла спать, а мы возлежали и пили вино.

Ты спросил:

— Марк, а ты женишься на ней?

В этом вопросе снова мелькнуло что-то такое детское и забавное. Женюсь ли я? Я не знал. Киферида отпустила меня легко, будто мы были совершенно случайные люди, но вот Антония — Антония оставалась моей женой и матерью моего ребенка.

Я пожал плечами.

— У Фульвии не закончен еще траур.

Да и мои чувства к Антонии не были так уж просты. Я любил ее, хоть и очень по-своему, странно, но то было живое, двигающееся, пищащее, настоящее чувство, и его нелегко было убить, оно извивалось, как крошечное животное.

Я сказал:

— Лучше бы ты спросил, что будет, когда вернется Цезарь?

— А что будет? — спросил ты. — Говорят, у него есть множество идей, как сделать мир лучше!

Я кивнул.

— Я, конечно, особенно не вникал.

— Как же ты пошел за ним?

— Ну, — сказал я. — Так вышло. Однако, я знаю его как человека умного. И он понимает, что происходит в Риме. Правда понимает. Он даст людям работу, дома и хлеб. Все, как ты любишь.

— А ты, Марк, смотрю, крайне осведомлен, — засмеялся ты.

— Еще бы. Информация из первых уст. Цезарь сделает всем хорошо, как я понимаю.

— А ты не хочешь сделать всем хорошо?

— Только самым красивым женщинам, — сказал я. — Начну с малого.

Я зевнул.

— Да и в любом случае, я мало что в этом понимаю. Хотя я хотел бы счастья всем. Я раздаю много подарков, подарки нравятся людям, и их легко делать.

Ты со мной согласился и тоже зевнул. Забавно, как люди заражаются друг от друга зевотой, да? По-моему, именно так я и сказал. И вдруг мы услышали, как хлопнула дверь. Ворвался Гай, он пронесся мимо нас стремительно, и мы засмеялись.

— Смотрите какой важный, да?

— Ух! Лютый!

Мы смеялись и смеялись, но что-то заставило нас смотреть ему вслед, не отрываясь. Думаю, мы оба увидели кровь на его руках. Просто не сразу это сообразили, и какое-то время еще смеялись, но образ уже засел в голове.

Потом мы переглянулись и кинулись за Гаем. Он стоял в триклинии, опустив руки в чашу для умывания. Гай держал их под водой так, словно они были отдельными от него существами, которых он хотел утопить.

— Гай! — крикнул ты. Гай отскочил от чаши, руки его были белыми и чистыми, и я на секунду испытал облегчение, но от резкого движения чаша опрокинулась, и нам под ноги полилась красно-розовая вода.

— Это чего? — спросил я.

— Ты с кем-то подрался? — спросил ты. — Гай, все нормально?

Но на нем не было ни единого синяка, ни ссадины, только длинная, тонкая царапина на шее.

— Да, — сказал Гай. — Подрался.

Взгляд у него был темный, почти черный.

— Из-за чего?

— Да один парень, с которым я выпил, плохо отозвался о Цезаре, — сказал Гай. Хотя, я знал, на Цезаря ему всегда было плевать. Он отправился воевать ради того, чтобы впечатлить ту девушку, Квинтилию (я видел ее лишь раз и мельком, она даже не показалась мне симпатичной), а сторону выбрал сообразно моим предпочтениям.

Я сделал шаг назад, чтобы розовая вода не достигла подошв моих белых кроссовок. А потом рванулся к Гаю прямо по ней.

— Ах ты сука, мерзавец, твою мать!

Я ударил его, он повалился на пол, я пнул его, и Гай стукнулся о чашу для умывания. Он не говорил ни слова. Ты пытался оттащить меня и спрашивал, что случилось, а я рявкнул:

— Он угандошил ту бабу! Ты посмотри на него! Он угандошил эту бабу, я тебе говорю!