Дария Беляева – Марк Антоний (страница 63)

— Послушай, дерзость добродетельна не всегда, чаще она порочна и убийственна, но самые великие деяния совершаются вопреки, а не по указанию. Разве Брут не изгнал Тарквиния, наплевав на законы, которые действовали тогда? Разве Ромул побоялся царя могущественного Амулия?

Габиний молчал.

— И разве не заслужишь ты награды за свои труды, если выступишь со своей победоносной армией и преподашь египтянам урок хорошей войны? Покорный Египет будет тебе наградой, и благодарный царь.

— Ты действительно думаешь, что стоит рискнуть? — спросил вдруг Габиний совершенно беззащитно, и я понял, как быстро он стареет. — Ты действительно вот так и считаешь?

— Таковы мои домыслы, но решать тебе, как мудрому командиру, — ответил я.

— Выглядит так, будто все располагает к походу. Наши удачи, вышеназванная сумма.

— То, что царь Иудеи поддержит нас. Евреи издавна ненавидят египтян, а, кроме того, разве царь Иудеи не поддержит своих спасителей? От нас зависит его положение, и он сделает все, чтобы наш поход был успешным.

— Да, — сказал Габиний. — Но решать надо быстро.

— Такие суммы редко предлагаются дважды, — ответил я. Я знал, что Габиний, искренне меня любивший, даст мне щедрый кусок со своего стола. Он доверял мне, я был ему почти как родич. И вот сейчас он предлагал мне разделить на двоих тайну, а у этого тоже есть своя цена, даже если кажется, будто бы ее нет.

— Да, — сказал он, наконец. — Антоний, в этом что-то есть. Я высплюсь с этой мыслью, если мне это удастся, и утром мы обсудим поход еще раз.

Но я уже знал, что он согласен, видел характерный блеск в этих узких глазках.

Все вышло так, как я и думал. Очень многие видные люди были против такого похода, но Габиний уже загорелся идеей не только получить десять тысяч талантов, но и дерзостью своей вписать имя Авла Габиния в замечательную историю Рима. Я горячо убеждал всех, кого мог достать, и даже во сне я чаще всего уговаривал кого-нибудь двигаться в египетский поход.

Мои ребята тоже не выказали должного энтузиазма, и я несколько раз выступал перед ними, проповедуя им невиданное приключение.

— Земли Египта — житница цивилизации, разве не хотите вы увидеть колыбель человечества? Когда у нас еще волки по холмам бегали, их фараоны уже спали в своих гробницах. Будет почетно отыметь столь древнюю цивилизацию, тем более, если мы отымеем ее по полной. Посмотрите достопримечательности, сфотографируетесь на фоне пирамидки, жены будут в восторге, шлюхам можно показывать, опять же, мол, где я был. А какой он богатый, этот Египет. Чего там только нет! Сколько денег и подарков вам достанется! Их женщины, между тем, бреют себе лобки.

Как ты понимаешь, это компиляция из нескольких моих речей, которые, в конце концов, благодаря природному любопытству человека, природной жадности и частому повторению возымели эффект.

Вскоре нашелся и повод объявить войну правительнице Беренике. Габиний утверждал, дескать, она покровительствует пиратам, опустошавшим побережья просторных римских владений. Всем было понятно, что это лишь предлог для вторжения, но он был необходим, потому как соблюдалась видимость законности всего предприятия. В Риме молчали. Прямого запрета не поступало, но и одобрения Габиний не получил. Впоследствии, в суде, ему популярно объяснили, что запретить что-либо достаточно лишь один раз, но тогда, ведомый жадностью и жаждой славы, Габиний все время повторял:

— Если бы они были против, то написали бы об этом.

Царь Иудеи, Гиркан, многим нам обязанный, позаботился, о нас, отправив с нами весьма хорошо укомплектованное и опытное войско во главе с Антипатром. Это был умный, красивый, породистый еврей, воплощавший все их добродетели: холодный разум, смелое сердце и стремление угодить, и не имевший их недостатков, таких как вечная и непримиримая непокорность.

Я долго думал, что он еврей и есть, пока один из офицеров, разбирающийся в этом вопросе лучше, не просветил меня, что идумеи — это не другое название евреев.

Мне этот мужик очень нравился, он напомнил мне Цезаря. Конечно, труба пониже и дым пожиже, но, в общем и целом, он отличался тем же светлым, прохладным взглядом человека умного и незлобивого одновременно.

Я многому у него учился, часто следил за тем, как он общается с офицерами, как строит войско, какие приказы отдает.

Переход по пустыне оказался мучительным, но не таким длинным, как я ожидал. Антипатр говорил:

— У нас хорошие проводники. Они могут идти по пустыне сорок лет.

— О, — отвечал я. — А могут они идти по пустыне чуть поменьше?

На самом деле, как я осознал потом, мы были крайне быстрыми, на грани с чудом.

О, золотые пески Синая. Все осталось в далеком прошлом, кроме бесконечного песка. Исчезли в нем и Красавчик Клодий со своей дружбой и враждой, и нежность злобного сердца Фульвии, и раскрасневшееся лицо Антонии, румянец которой я любил сцеловывать в постели, и даже вы с мамой почти оставили меня. Пустыня умеет сводить с ума.

Мои глаза всегда были красны от песка, я кашлял, потому что песок проникал даже в самые мои легкие, я ел еду с песком, я пил воду с песчинками. Но Антипатр держался легко и спокойно, словно мы прогуливались по прекрасному саду, знакомому ему с детства. Хуже пустыни были только болота, поэтично называющиеся "Выдохом Тифона", и правда, они ужасно воняли серой. Но и там Антипатр подавал мне пример стойкости и умения переносить трудности. Переносил их стойко и я, подавая пример своим бедным солдатикам.

Давай, думал я, не подведи, Марк Антоний, не опозорься перед этим иноземным умником и не дай впасть в уныние своим ребятам. Да, Антипатр, не зная этого, здорово мне помогал.

Знаешь, какой был самый важный урок для этого молодого и кровожадного Марка Антония? Пелузий.

То была неприступная крепость и едва ли не важнейший город на египетской карте. Не войдя в Пелузий, не войдешь в Египет, так говорили. Габиний доверил мне взять Пелузий, это говорило о том, что он не просто ценит меня, а восхищается моим даром и верит в него более, чем в самое себя. Я это оценил. И я не мог проиграть, я был готов зубами грызть камень, чтобы пробраться туда.

Я предполагал быстрый и решительный штурм города по аналогии с тем, что я уже проводил прежде во время подавления еврейского восстания. Антипатр, ни в коем случае не оспаривая мой авторитет (я со своим отрядом и еще несколькими, мне данными для штурма, двигался перед Габинием и был в его отсутствии самым главным человеком), подошел ко мне отдельно, после быстрого совещания. Он сказал:

— Антоний, мои агенты узнали, что город защищает весьма значимый контингент еврейских наемников. Я берусь уговорить их открыть нам ворота.

— О, — сказал я, настроившийся было на хороший бой, один из тех, что уже случались с нами на подходах к Пелузию. Все это время я действовал блестяще, и соблазн проявить отвагу и силу в очередной раз был велик. Я знал, что смогу.

Антипатр видел, что я сомневаюсь. Он покручивал свою по-восточному окладистую черную бороду и ждал, что я скажу. Антипатр никогда не намекал на мою молодость или неопытность и всегда соблюдал положенную субординацию. Но я молчал, растерянный. Мне хотелось действовать, а какова цена города, добытого хитростью?

Антипатр словно прочел мои мысли. Он сказал:

— Высока цена городов, добытых воинской силой и доблестью. Но еще выше доблесть и сила того, кто может войти внутрь, не пролив ни капли крови.

— Да, — сказал я. — Наверное.

Антипатр посмотрел на моих ребят. Поблизости от нашего шатра человек пятнадцать играли в кости. Вернее, играли двое, а остальные болели за кого-либо из игроков.

Каждый из них вверял свою жизнь Марсу, а Марс — слеп. Я вдруг испытал жалость и любовь к ним, будто к собственным детям, хотя я был еще молод и не знал толком отцовского чувства (если не считать моего коротко знакомства с первым сыном).

Антипатр сказал:

— Человечность ценится везде, в том числе и на войне.

— Да, — сказал я, глядя на веселых и, главное, живых солдат. — Попробуй-ка устроить дело миром.

У Антипатра получилось, нам открыли ворота, и Пелузий сдался безо всякого боя.

Помню, как я вошел в этот притихший голод. Ни повреждений, ни огня, ни крови, ни трупов. Все замерло в ожидании моей милости или свирепости. Все окна были затворены, люди будто исчезли. Чувствовалось лишь тяжелое дыхание ветра.

Когда в город въехал Птолемей, вид у него был чудовищно злобный. Он сидел на гнедом, блестящем от пота коне и смолил сигарету за сигаретой.

Сначала он сказал:

— Прекрасная работа. Ты сохранил столько людей для для моей мести.

Тут меня обуял страх. Птолемей спешился и крикнул своим воинам:

— Я хочу, чтобы в городе были перебиты все мужчины, способные держать оружие. Среди них скрываются воины, которые предали меня.

Птолемей сказал это на египетском, которого я не знал. Антипатр наклонился ко мне и тихонько перевел сказанное.

Узнав, чего хочет Птолемей, я сразу же сказал:

— При всем уважении, их воины потеряли надежду на победу еще во время битв у перешейка и подступов к городу. Удача не сопутствовала им, и они сдались.

— Они подняли оружие против своего царя! — сказал Птолемей. Ох уж это восточное "вам, римлянам, не понять, что значит "царь".

— Но они сложили его, — сказал я. — И теперь они покорны и молят о пощаде.