Дария Беляева – Марк Антоний (страница 65)

— Архелай, муж Береники, тоже должен был участвовать в этой битве, — закончил он.

— О, — сказал я весело. — Знавал одного Архелая, но ему было не до битв. Такой добрый, умный парень. Хотя, казалось бы, сын военачальника. Вот так странно бывает, отец — солдат, сын — жрец.

— Да, — сказал Антипатр. — Каппадокийский жрец. Носит очки.

— Ого, — сказал я. — И ты тоже знаешь Архелая? у него жил.

Тут я осекся и проследил за взглядом Антипатра.

— Да, — сказал Антипатр. — Это один и тот же Архелай.

Он лежал на песке, и голова его была запрокинута так высоко, что стало ясно: чей-то удар раздробил ему шейные позвонки. Очень жалко выглядят люди, у которых перебиты шейные позвонки, будто куклы.

Странно увидеть среди гор вражеских трупов, на которые тебе плевать, тело человека, которого оплачет твое сердце.

Архелай выглядел трогательно и печально, типично греческое лицо его потеряло в красоте, но выглядеть он вдруг стал моложе, совсем мальчиком. Очки валялись недалеко, одна линза выпала, другая каким-то чудом осталась в порядке.

Архелай стал мужем Береники примерно в то же время, когда я отправился в Сирию, наши жизни изменились столь резко, но моя, дав здоровый крен, продолжила течь в нужном направлении, а его — подошла к обрыву.

— Я не знал, — сказал я растерянно. — Не думал даже.

Над Архелаем кружили мухи, и я, наклонившись, отгонял их и вглядывался в его лицо. Не было сомнений, точно он. Я рассматривал длинную рану, шедшую от его шеи вниз, к ключице, кровь залила всю грудь и блестела теперь черно-красным лаком, засыхая на солнце.

— Ты этого не заслужил, — сказал я печально и почувствовал, как кровь приливает к голове, а слезы стремятся из глаз. Мы с Архелаем, может, и не вели самое долгое и дорогое знакомство, но он был гостеприимным другом, который помогал мне, когда я чувствовал себя плохо. И я никак не ожидал увидеть его здесь, этот контраст вышиб из меня дух.

Вдруг мне подумалось, что здесь целое море таких вот людей, чьих-то дорогих друзей или родственников. И многие люди будут плакать сегодня, узнавая своих мертвецов. Я не ожидал, что и мне придется.

Антипатр спросил, давно ли мы были знакомы.

— Да не очень, — сказал я, шмыгая носом. — Просто я сентиментальный.

— Это неплохое качество, — задумчиво ответил Антипатр. — Я позову Габиния, скажу, кого мы нашли.

И я остался с трупом Архелая один на один. Нестерпимая вонь поджаривающейся на солнце крови забила мне нос. Я сел на корточки рядом с ним, поднял его очки и надел их на Архелая. Теперь он выглядел привычнее.

Я много раз видел смерть и терял тех, кого я люблю. Но она все равно удивительна. Удивительно, как меняется человек, но удивительно и то, что он остается прежним. Странно видеть новое, странно видеть старое — все приходит в дисгармоничное состояние.

Публий казался мне очень непохожим на себя, отец — тоже, а вот Архелай был до боли такой же. Вот мы с ним сидим, и вокруг мир и зелень, и я что-то говорю, а он внимательно слушает. И вот он лежит под жарким солнцем с огромной раной, идущей через его грудь. Как ни печально, но жизнь такова. И таковы ее сюрпризы.

Бедный мой друг, подумал я, и вообще — беден человек. Судьба его такова, что придется лежать бездыханному, и тело будет поддаваться неумолимым законам природы. Я отгонял с лица Архелая мух и думал, что ему на самом деле все равно. Ему не холодно и не жарко, он не чувствует боли, он не несчастен, проиграв, и ничего не боится.

Но почему так неохотно мы меняем нашу беспокойную жизнь на это состояние абсолютной безмятежности?

Такова судьба моего друга, упасть на поле брани и лежать, быть найденным мною, а потом всеми забытым. Я думал о том, сколько раз разыгрывалась в мире эта драма. Нежданно-негаданно, схватив за хвост удачу, молодой воин вдруг находит мертвого друга, которого не ожидал увидеть на поле брани. Казалось бы, ситуация эта включает множество не слишком вероятных совпадений. Но за долгую историю мира, должно быть, она приключилась со многими и часто.

И все они, эти молодые, счастливые воины, умерли, а теперь я, словно в театре, в очередной раз разыгрываю старую трагедию, все еще забавляющую богов.

Разве бессмертные боги не зрители, которым подавай одни и те же ситуации, с небольшими вариациями, чтобы совсем уж не надоело?

А ведь это моя жизнь, моя боль, мое удивление, мое отвращение.

Но судьба человека такова, что и они смешны, если смотришь из вечности.

Я сидел рядом с Архелаем, пока не пришел Габиний. Оказалось, Габиний тоже знал Архелая и его отца.

— Печально, — сказал он. — Когда добрые знакомцы, а, тем более, друзья оказываются на разных сторонах.

Вот еще какой вопрос меня волновал. А не могло ли случиться так, что этот, явно нанесенный всадником, удар нанес я? Такое могло случиться, я не утруждал себя тем, чтобы всматриваться в лица и запоминать убитых, и я был слишком взбудоражен, чтобы осознать, кто передо мной.

Нет, конечно, совпадение было бы поистине чудовищным. Зато вполне вероятным казалось, что удар нанес один из моих ребят. В конце концов, Архелай лежал с той стороны поля боя, с которой мы так удачно зашли и зажали египтян в смертельные тиски.

Я сказал:

— Он мой друг. Хочу похоронить его. Он был хорошим человеком и заслуживает славной смерти.

Помолчав, я добавил:

— Не смерти, погребения.

— Славную смерть бедняга уже получил, — задумчиво сказал Габиний.

— Ты знал его хорошо? — спросил я.

— Конечно, его отец перешел на сторону Рима во время войны с Митридатом, — ответил Габиний. — Хороший юноша. Но таковы обстоятельства. Я и то, что он будет сражаться с нами, знал.

— А я только сейчас узнал.

Габиний неловко переступил с ноги на ногу.

— Это тяжело. Но что бы изменилось, если бы ты узнал раньше?

— Ничего, — сказал я. — Разве что, мне стало бы грустно заранее.

— Вот именно, так что считай свое неведение милостью богов.

— Так я могу его похоронить?

Габиний кивнул.

— Это будет хорошо.

Надо сказать, на похороны Архелая я истратил много денег, и мне было приятно, что награбленное мною пошло, наконец, на какое-то условно благое дело. Антипатр сказал:

— Помни, он грек. Они не сжигают тел.

Это был хороший совет.

Думаю, Архелаю понравились бы похороны, которые я устроил ему. Хотя, может, они были для него слишком помпезными. Я все никак не мог представить, как он оказался в одной постели с египетской царицей и умудрился выдать себя за царевича.

И подумал, что никогда и не узнаю. Мы были знакомы недолго, и я не мог прочесть эту книгу полностью, а теперь она сожжена или, лучше сказать, погребена в земле.

Так или иначе, даже слезницы у плакальщиц были золотые.

Но это все потом, после Береники.

Солнце нависало все ниже и краснело все сильнее, и, когда закат окончательно вступил в свои права, мы вошли во дворец. Птолемей — хозяином, Габиний — благородным гостем, мы с Антипатром — верными и доблестными товарищами благородного гостя.

Как же удивила меня вся эта несказанная золотистость и красота, и диковинные письмена на стенах. Еще никогда в жизни я не видел ничего подобного. Антиохия по сравнению с Александрией казалась недорисованной картинкой. Диковинно толстые колонны поддерживали высокий потолок тронного зала, казалось, они могут держать и само небо. Всюду были изображения жутких египетских богов с головами животных, красных шаров солнца и серпов луны, зарослей тростника.

Я будто попал в иной мир. Мягкая прохлада этого места, идущая от древних камней, сулила покой, но непривычные образы будоражили воображение. Я посмотрел на Антипатра, он вовсе не выглядел удивленным, наоборот, на лице у него застыло спокойное, даже несколько скучное выражение. И я подумал, что, может быть, его поразил бы Рим, потому что он оказался бы столь же чудным и чуждым для него, каким для меня был Египет.

Сердце мое все еще полнилось тоской по Архелаю, но новые впечатления ненадолго вывели меня из оцепенения.

Я с интересом осматривался, и мне все время хотелось что-нибудь потрогать, хотя бы камень, к которому прикасались великие люди своей эпохи, не говоря уже о странных рисунках и золотых украшениях.

Птолемей велел привести ему Беренику. Сложилась бы крайне романтическая история, если бы тогда я и увидел мою детку, но мы разминулись. Я только слышал ее голос:

— Береника, Береника! — и голос этот был не слишком хорош, хотя позже, когда девочка выросла, именно тембр и тон ее голоса очаровывали самых великих мужчин. Моя детка не обладает самым нежным голосом на свете, он резковат, но это голос чувственный и прекрасный. В подростковом же возрасте она вопила не то что непримечательно, а даже чуточку неприятно.

Пока Беренику вели, ее маленькую сестру держали рабыни, а она царапала их и извивалась, как змея. Позже Береника объяснила ей, где спрятаться, чтобы посмотреть на казнь. Я все думал: зачем? Причуда и без того чудной Береники? Моя детка говорила, что она сама так хотела, но, думаю, это было не лучшее зрелище для столь юной девушки.

Так или иначе, стража вывела Беренику к нам. На ней было очень красивое платье, золотые нити в нем блестели в закатном свете, проникавшем в зал сквозь высокие окна, подол был украшен драгоценными камнями, яркий пояс с египетским орнаментом сверкал прекраснейшей лазурью, которую я видел в своей жизни.