Дария Беляева – Марк Антоний (страница 62)

Габиний мне, в общем и целом, нравился. Он был несложный, добродушный человек, временами страшный тупица, но кто без недостатков, даже без этих вот самых?

Габиний частенько говорил мне:

— Марс именуется Слепым, потому что Марс не обещает тебе победу, только вечную войну. Он не знает, кто победит, и лишний раз ввязываться в сомнительные авантюры не стоит. Страдающий от Марсовой жажды найдет гибель быстрее, чем следует.

Но от какой только жажды я не страдал в этой жизни? От жажды войны, разумеется, я страдал тоже. Мне слишком понравилось побеждать, и останавливаться я не хотел. Кроме того, походы — это деньги, много денег, а я жаден и до них.

Как ты понимаешь, дорогой друг, смотреть дальше собственного носа было не в моих правилах, зато убеждать я умел. Так и получилось с египетским походом, который, в конце концов, привел Габиния в суд. Я часто вызываю восторг, но редко приношу счастье.

Словом, история вышла такая. После того, как у нас не случилась война с парфянами, которой я очень ждал, я пребывал в расстроенных чувствах. У евреев опять наступило их временное еврейское затишье, остальные народы Востока не демонстрировали обычной враждебности друг к другу, и я заскучал.

Некоторое время я надеялся, что Габиний соберется погонять арабов, единственную мою отраду, все таких же диких и необузданных, но вскоре стало понятно, что мы надолго застряли в Антиохии. Стареющий Габиний, казалось, радовался этому. Он закатывал грандиозные пиры, заплывал жирком и сетовал на то, что провинция приносит не так много дохода, как он ожидал.

Однажды мы с Габинием и еще парочкой серьезных офицеров возлежали в роскошном, слишком для нас просторном зале его резиденции, и я уговаривал Габиния пойти на арабов.

— Арабы, — фыркнул он. — Молодой Антоний, арабы — это не деньги, арабы — это проблемы.

— Это победа, — говорил я. — В череде твоих блестящих побед. Так ты приблизишь свой триумф, разве нет? Мы разгромили евреев, но этого мало. Восток при тебе станет мягким и покорным, как косский шелк. Дай Риму оценить твои благодеяния.

Габиний сам был страшный льстец и любил, когда льстят другие. Я быстро это усвоил, а фантазии у меня — хоть отбавляй.

Габиний все сомневался и мялся, мнения среди других офицеров разделились, и назревала горячая перепалка. Но вдруг быстрым шагом вошел раб, сообщивший что-то на ухо Габинию. Глаза у него расширились, он пошамкал слюнявыми после еды губами.

— Да? — спросил он. — Правда? Надо же.

Раб кивнул.

— Что мне передать, господин? — спросил он. Габиний почесал пухлую щеку пухлой рукой.

— Пусть войдет, — сказал он. — Друзья, прошу прощения, я должен ненадолго покинуть вас. Вскоре мы снова соединимся и продолжим наше обсуждение.

Твою мать, подумал я, как не вовремя, ты, кто бы ты ни был, у меня ведь могло получиться склонить Габиния на нужную сторону, все шло неплохо.

Поднявшись, Габиний сказал:

— Антоний, ты пойдешь со мной.

— Да, — ответил я, как всегда бодро, хотя в душе у меня царило радостное, детское любопытство, которое мне хотелось тут же выразить. Куда? Зачем? Кто там пришел?

Но я нашел в себе силы не задавать лишних вопросов. При всей своей мягкости, вот этого Габиний не любил. Мы перешли в небольшую комнату с симпатичной мозаикой на полу, изображавшей фруктовые деревья и с четырьмя чашами для умывания, источавшими тонкий аромат благовоний (здесь, на Востоке, ими пахло все). Габиний умыл лицо, пощипал себя за шею.

— Знаешь, кто к нам идет? — спросил он, вновь устраиваясь на ложе. Я последовал его примеру.

— Не могу даже представить, — ответил я искренне.

— Птолемей Авлет, — сказал Габиний. — Правитель Египта.

— Ничего себе!

— Но бывший, — задумчиво добавил Габиний. — Его свергли и изгнали. Сейчас в Египте правит его дочь. Та еще штучка, надо сказать, но, как правитель, она всего лишь марионетка в руках придворных интриганов.

— И чего ему надо?

— А чего им всем надо? — спросил Габиний. — Помощи Рима.

Так и оказалось. Когда Птолемей вошел, он немедленно откинул капюшон плаща, и я увидел человека с желтым, некрасивым лицом (этот желтоватый цвет достался и его дочери Клеопатре, которая стала много позже моей женщиной) и огромными, темными глазами. Впечатление было такое, что он очень нездоров. Его лицо исхудало, под веками залегли фиолетовые мешки с густой кровью, глаза горели, скулы натягивали сухую кожу.

— Приветствую, — сказал он скрипучим, неприятным голосом. — И благодарю тебя за гостеприимство, Авл Габиний.

Он посмотрел на меня, но не счел нужным со мной здороваться. Вообще, несмотря на абсолютную покорность, которую он выражал при Габинии, всегда в нем присутствовало нечто неприятное, нечто змеиное, какой-то тяжелый дух болезни и неуживчивости.

Почти сразу он закурил, никого не спрашивая. Птолемей курил сигарету за сигаретой, частенько одну поджигая от другой, надсадно кашлял, и его раб держал перед ним золотую чашу для царских желтых плевков.

Мы с Габинием после всего очень над этим смеялись. Я бил себя по коленкам и говорил:

— Ой, не могу, это же слюна бога! Ни капли не должно пропасть!

Габиний хохотал.

— Да уж, горе египетской земле, если этот человек сплюнет хотя бы в серебряную чашку!

А тогда Птолемей сидел перед нами и, глубоко затягиваясь сигаретой, только собирался поведать нам свою печальную историю.

Она оказалась простой и короткой, самой интересной частью в ней оказались десять тысяч талантов. Сумма колоссальная. Да получив хотя бы малую ее часть, я смог бы покрыть долги своей семьи, и еще осталось бы отгулять освобождение от них. Глаза мои загорелись сразу же, и куда сильнее, чем у Габиния, и без того весьма богатого человека, хоть и изрядного жадины. Птолемей заметил это. Выдохнув дым в мою сторону, Птолемей пристально и внимательно оглядел меня, словно припоминая мое имя, которого никак не мог знать.

А я думал: и вот это потомок великого Птолемея, военачальника Александра Македонского? Желтомордый злобный мужик, болезненный и неприятный, как бездомное животное. В нем не было ничего царственного, кроме того, что Птолемей цены себе сложить не мог.

Но десять тысяч талантов, неправда ли, убедительный аргумент?

Птолемей и Габиний разговаривали долго, прежде всего потому, что Габиний не собирался давать однозначный ответ, а Птолемей не хотел без него уходить. Эти восточные люди (а династия Птолемеев уже всего этого набралась), они очень липкие. Во многом им цены нет, но липкости не отнять. Они привязчивы и не слезают с тебя, пока не добьются, чего хотят, ты отказываешь им, а они начинают снова и снова, чуточку иными словами, будто стараясь тебя загипнотизировать.

Я с интересом слушал разговор, но не встревал, хотя Птолемей иногда посматривал на меня, видимо, ожидая, что я тоже что-нибудь скажу. Однако, каким бы неформальным ни казалось наше с Габинием общение, я точно знал, когда нужно выступить. Вот тогда стоило промолчать.

Наконец, Габиний сказал:

— Мне нужно подумать.

— Да, — Птолемей снова завел свою песнь. — Безусловно, решение требует глубокого раздумья, однако времени действительно мало. Я не хочу, чтобы кто-то узнал о моем нынешнем местоположении до того, как мы выступим.

Уже и мы, подумал я, уже и выступим.

Но, хотя Птолемей вызывал у меня неприязнь, мне, в то же время, не терпелось поговорить с Габинием по поводу двух вещей, которых я хотел больше всего на свете: денег и действия.

И вот, все к этому шло, добродушный Габиний потерял терпение.

— Я извещу тебя о своем решении, — сказал он, прищурив длинные глазки. — Как можно скорее. Прости, к сожалению, я устал, и нам следует закончить этот интереснейший разговор.

Птолемей скривился и резко встал, пепел с его сигареты упал на столик, расписанный птицами. Он закашлялся, сплюнул мокроту в золотую чашу, предусмотрительно подставленную рабом.

— Хорошо, — хрипло выдавил он из себя. — Как тебе будет угодно. Однако, я недолго буду готов предложить тебе такие деньги.

Когда он ушел, Габиний задумчиво поглядел в свой кубок с вином, прошелся большим пальцем по рубинам, которыми он был инкрустирован.

— И что ты об этом думаешь? — спросил я.

— Что это как раз тот случай, о котором я говорил. Слепой Марс зовет нас в бой.

— Храм Януса всегда открыт, — сказал я. — Рим — это война.

— Рим отказал ему в поддержке, — мрачно ответил Габиний и махнул рабу, чтобы тот подлил вина. — Недавно Помпей писал мне об этом. Знамения неблагоприятны.

— Вероятно, никто не предсказал появление десяти тысяч талантов, — сказал я. Габиний махнул рукой, сказал притворно-строго.

— Не богохульствуй, Марк Антоний. Скажи мне лучше, как это будет расценено дома?

— Если мы выиграем, то как геройство, — ответил я. — Египет получит царя, который будет отдавать долг Риму всю свою жизнь.

— Справедливо. Но что будет если мы, учитывая сложный переход, путешествие через пустыню и прочие чисто технические трудности, проиграем?

— Такого не будет, — сказал я. — Я могу ручаться за моих ребят, и, спроси кого угодно, они знают своих. Все это время нам сопутствовала удача, наша армия сильна и воодушевлена победами.

Габиний молчал, покачивая вино в кубке.

Я знал, что большинство офицеров будет не в восторге от перспективы пойти наперекор сенату, поэтому мне не следовало упускать невыпотрошенную рыбку из рук. Я должен был уговорить его сейчас.